Мой дед – фотограф
Москва, 2002 г.
Имеем ‒ не ценим,
Потеряем ‒ плачем!
На стенке одной из комнат моей хрущевки висит фото 24 на 36. С фото смотрят на меня два выразительных глаза.
На фото портрет старика.
Этот портрет появился у меня лет десять назад ‒ он перешел ко мне от Мули, моего дяди и сына старика на фото.
Это портрет моего деда ‒ Льва Львовича Перельмана.
Когда я смотрю на это фото, во мне загораются обида и злость. Обида на моих теток и дядю Мулю ‒ они могли мне рассказать о многом: кем был их отец, а мой дед, чем занимался и о себе...
А злость ‒ на себя: почему я молчал, не спрашивал моих родичей об их жизни. Тогда мне казалось неприличным интересоваться личной жизнью моих теток и дяди, а теперь я по крохам собираю свои воспоминания и по ним воссоздаю картину бытия их жизни.
Черно-белое фото деда для меня всегда ‒ цветное.
Смотря на него, я вижу своего деда живым, невысокого роста мужчиной, худым и больным дедушкой с окладистой клинушком бородой и с такими же, как лунь, усами и седой шевелюрой, правда, не очень густой и бывшей когда-то даже рыжей. Мой дед поседел рано ‒ лет в двадцать пять, и, может быть, мои тетки его рыжим и не видели ‒ только на фото.
Его карие выразительные глаза на румяном лице всегда заставляли меня внимательно слушать все, что он говорил мне, и не сомневаться в чем-нибудь.
Дед имел в Могилеве на Днепре редкую профессию ‒ среди городских работников он был единственным (как я помню по рассказам деда) фотографом.
Работал он в фотографии, которая размещалась в его собственном одноэтажном доме на Садовой улице ‒ одной из центральных в начале прошлого века улиц Могилева. Улица одним своим концом упиралась в небольшой сквер над Днепром. Где заканчивался второй ее конец, я не помню.
Заниматься фотографией дед стал в году девятисотом девятнадцатого столетия. Я помню небольшую ‒ метров в пятнадцать ‒ комнату, где стоял штатив с фотоаппаратом.
Аппарат был большой, деревянный, заряжался деревянными кассетами, в которых крепилось стекло со светочувствительным слоем.
Помню еще две ширмы с белыми простынями и стул, на который усаживался для фотографирования посетитель. Во второй комнате стояла какая-то мебель, как теперь понимаю ‒ реквизит для групповых съемок.
Фотография помещалась в собственном доме деда, о чем указывалось на каждой фотокарточке ‒ с обратной стороны паспарту. Эта запись говорила о некоторой самостоятельности и достатке семьи деда, но это все было до семнадцатого года, ведь после ‒ народ в России стал строить «светлое будущее», и частная собственность ему была ни к чему.
Мне помнится дверь в фотографию и две витрины по бокам от нее, в которых были выставлены наряду с другими фото два моих портрета: один ‒ мальчик в бархатном костюмчике, а второй ‒ мальчик в бескозырке с морской лентой «Герой».
Как я помню, дед меня сфотографировал, когда было мне всего около трех лет.
Как фотограф мой дед был известен далеко за Могилевом: к нему приезжали и из Быхова, и из Жлобина, Гомеля и других белорусских городов и местечек, где жило еврейское население...
В 1927 и 1928 годах меня привозили к деду на все лето, но это удовольствие кончилось быстро ‒ в конце 1928 года вся семья деда (бабушка ‒ Фаня Григорьевна, в девичестве Двоскина, и две дочки ‒ Фира и Евгения) переехала в Москву.
К тому времени две старшие дочери деда ‒ моя мама Рахиль и тетя Берта, а также сын Муля ‒ были москвичами давно.
Переезд деда и его семьи был вынужденным ‒ весь 26-й и 27-й годы местная в Могилеве власть настоятельно «рекомендовала» всем евреям переехать в Биробиджан.
Можно напомнить, что на Западе и в Америке в то время не хотели торговать с нами, а нам очень нужны были станки, металл и химическая продукция ‒ без них Россия оставалась аграрной страной.
Одной из причин этого нежелания считалось то, что в Советском Союзе имеет место государственный антисемитизм.
И вот «наверху» решили организовать на Дальнем Востоке Еврейскую автономную область с еврейским населением из Белоруссии и Украины.
Что-то получилось, а что-то ‒ нет.
В частности, семья Льва Львовича Перельмана на Дальний Восток не поехала.
Лев Львович был неглупым человеком и хорошо понимал, что его дети на новом месте жить не смогут. К тому же в эти годы он почти отошел от фотографирования и знал, что только старшие дети ‒ моя мама, Муля и Берта ‒ смогут ему помогать и обеспечат жизнь двух меньших ‒ Фиры и Жени.
Поэтому, все в Могилеве ликвидировав, дед переехал к сыну. В Москве дед не работал ‒ ведь ему тогда было за шестьдесят...
Все дальше и дальше уходят от меня те годы.
И только фото на стене да с десяток фотокарточек, на паспарту которых есть надпись, что это сделано в Фотографии Л. Перельмана, подтверждают, что жил и работал мой дед ‒ Лев Львович Перельман.
Да, он создал семью: у него родилось двое сыновей и четверо дочерей.
Да, еще родились двое внуков.
Да, дочери, сыновья и внуки достойно несли имя и фамилию деда ‒ Лев Перельман.
Но еще осталось у нас, вернее у меня, его наследие, которое недостаточно еще изучено и понято.
Лев Львович не просто работал, не просто фотографировал.
Лев Львович Перельман создавал единичные авторские экземпляры фототворчества.
Каждое такое фото ‒ это рассказ о человеке, который предстал перед фотооком, о его прошлом и мечте о будущем, это рассказ о его настроении и мыслях, и это, наконец, душевное отношение фотографа к этому человеку...
Недавно, приблизительно около года назад, я перебирал свои вещи и вновь стал рассматривать альбом с фотографиями.
Больше всего меня поразили два снимка. Оба снимка выполнил дед, обнаружив при этом, какие выразительные и целеустремленные глаза у всех, кого запечатлел на фото неказистый стародавний фотоаппарат начала двадцатого века.
На первом из них двое ‒ моя мама и мой старший дядя. Этот снимок сделан в 1908–1910 годах, когда маме было лет шестнадцать-семнадцать, а дяде ‒ двадцать – двадцать два.
Они сфотографированы сидящими в лодке. Конечно, никакой лодки не было: была бутафория, но это не застывшие, неживые фигуры, которым недосуг сидеть, а пара интеллигентов, решивших отдохнуть, катаясь на лодке после изнурительной жары.
На втором запечатлены занятия с преподавателем. Снимок 1905–1907 годов.
Здесь же мама и дядя ‒ невольные тем, что им помешали заниматься. Мама смотрит прямо на фотографа, и в глазах вопрос ‒ зачем им мешают, а дядя просто опустил голову, не считая нужным даже посмотреть на отцовскую камеру ‒ ведь их ждут дела, и они удивляются, почему отец это не понимает, и только послушание старшему, которому их учили, заставляет их ждать, а не сорваться и убеждать отца, что их учеба ‒ очень важное занятие.
А как решена композиция рассмотренных фотокарточек?
Ни одного лишнего предмета, ни одной неоправданной позы!
А как распределены свет и тени?
Это сегодня тысячи «критиков» и «специалистов» в своих многочисленных выступлениях и статьях доказывают, что только им дано излагать «истину» и только под их руководством можно достигнуть вершин понимания.
А мой дед жил и работал в те времена, когда никакой такой абракадабры и не мыслилось.
Дед просто усаживал пришедших посетителей, предлагал им что-то изобразить и в нужный момент просил замереть всех на миг.
В результате появлялся новый фотошедевр.
Я далек от мысли, что Лев Львович был всегда прав и всегда из-под его рук появлялось только самое-самое...
Но, позвольте, вы знаете, когда делались эти снимки?
‒ Сто лет тому назад!
Тогда не было ни вспышек, ни таймеров, ни электроники и ни всякой другой мишуры!
Тогда все делалось по внутреннему мышлению!
По наитию божьему! По велению своей души!
Я позволю себе сравнить работу и творчество моего деда с изумительными творениями прошлого, пусть не такими, как Янтарная комната, но того же порядка торжество!
И в заключение хотел отметить, что у меня в альбоме всего около десятка фото, выполненных моим дедом.
И в этом я тоже виноват ‒ не сберег, не сохранил ‒ не придал значения и не подумал, что эти фото ‒ уникальные вещи, драгоценности.
Поистине ‒
Имеем ‒ не ценим,
Потеряем ‒ плачем.
Александр Зингман-Перельман