Мой путь в Израиль
Я родился в г. Минске в 1909 году в рабочей семье.
В 6 лет меня отдали в хедер учить Тору. В моей памяти никогда не померкнет образ покойного раби Абрам-Юделя, моего первого учителя и наставника. Раби Абрам-Юдель научил меня читать Тору и понимать ее божественную серьезность. В 10 лет я уже мог читать молитвы и по субботам молился в синагоге вместе со всей нашей семьей. По окончании хедера я учился в ешиве – учил Гемору. В 13 лет, к моей бар-мицве, я читал дроше и молился с тфилин.
До 1928 года в Минске было сильно развито сионистское движение и я подростком вступил в сионистский кружок. Руководители этим кружком – известные сионисты г.Минска: Соня Лившиц и Лейзер Перельман. Брат его Перельман (баат) Шолом уехал в Палестину в 20-е годы. Сейчас он живет в Хайфе.
Жил я в то время на окраине г. Минска, недалеко от леса. Молодежь и подростки из центра города приходили к нам на окраину, а оттуда мы уходили летом в лес, а зимой мы собирались на квартире у руководителя нашей сионистской организации Сони Лившиц. У семьи Лившиц была своя хлебопекарня, и поэтому у них было удобно собираться, так как к ним целый день ходили покупатели за хлебом. На занятиях нам рассказывали о жизни евреев в Палестине и о конечной цели сионистов. Так постепенно нам – юношам и подросткам – была привита любовь к нашей исторической родине. Так протекали наши сборы, пока власти не стали преследовать сионистов. Руководителей сионистского движения Перельмана, Лившиц и других арестовали, судили и сослали в ссылку.
Нас, подростков, не трогали.
В 1928 году вся наша семья переехала в Одессу. В Одессе, где жило много евреев, тоже очень широко было развито сионистское движение. Во всех рабочих клубах были организованы еврейские драматические кружки, где еврейская молодежь под руководством опытных режиссеров (Басманова) и др. ставила еврейские постановки (на идиш). Занятия в кружках и выступления наши перед еврейским населением (в частности я жил в известном еврейском рабочем районе Одессы – Переспа) очень связывали и сближали нас – всех евреев – и поднимали чувство гордости за свою национальную культуру. Позднее, в 1929 году, на базе всех еврейских кружков, организовался вечерний рабочий еврейский театр под руководством опытного режиссера Рубинштейна. Часто к нам в театр на репетиции приходили еврейские писатели и поэты и читали нам свои произведения и стихи. Я начал размышлять о судьбе своего народа и о восстановлении еврейского государства.
В 1930 году, в возрасте 50 лет, внезапно от заражения крови умерла моя мать и у меня не было возможности дальше по вечерам учиться в театре. Я оставил Одессу и вернулся в Минск. В Минске я поступил работать рабочим на хлебозавод, а вечерами продолжал учебу в вечернем рабочем университете. Свою трудовую жизнь я начал с 16 лет. В 1931 году вступил кандидатом в члены КПСС, а в 1936 году – в члены КПСС. Я никогда не думал, что коммунистическая партия впоследствии окажется такой профашистской. Все время нас воспитывали в духе, что там, на западе, капиталисты, империалисты и эксплуататоры, что, дескать, у них все плохо, а в СССР все хорошо, а так как Советский Союз был огорожен железным занавесом, то мы не знали истинной жизни запада.
Шло время. В 1931 году я поступил и в 1936 окончил Белорусский политехнический институт. По окончании института работал инженером-строителем на разных руководящих должностях.
Наступил 1947 год. ООН приняла решение о создании еврейского государства. Трудно описать ту радость и ликование, которые царили в ту пору среди еврейского населения г.Минска, всей Белоруссии и всего Советского Союза. Мы тут же почувствовали, что наша мечта приближается к действительности. Почти ежедневно я сидел у радиоприемника и слушал последние известия из государства Израиль. Часто я слушал передачи со слезами на глазах – но это были слезы радости и гордости за свой народ, который доказал всему миру и, в первую очередь, антисемитскому режиму СССР, всем антисемитам мира, что евреи способный и талантливый народ, что государство Израиль с оружием в руках отстояло свою независимость и превратило пустынные болотистые земли в цветущий край. Многие евреи и даже некоторые еврейские патриоты не верили, что когда-нибудь существующий советский режим будет выпускать нас, евреев, из СССР в государство Израиль. Когда я, бывало, говорил, что я верю и убежден, что придет время, и очень скоро, когда нас будут выпускать, мои друзья называли меня великим оптимистом.
Наступили 1952 – 1953 годы, когда в Советском Союзе свирепствовал сталинский террор. Евреев сажали за космополитизм, сионизм и прочие «преступления». В Минске зверски был убит агентами КГБ знаменитый еврейский артист Михоэлс. В Москве посадили евреев-врачей как «убийц в белых халатах».
Волна арестов началась и в Минске. Я в то время работал в Минске управляющим и главным инженером белорусского отделения Всесоюзного проектного института. О моих настроениях и отношениях к еврейскому государству органы КГБ знали. Знали, что я часто участвовал в сборах денег для евреев, которые возвращались из тюрем и лагерей. В этот знаменитый 1952 год органы КГБ возбудили против меня уголовное дело якобы за злоупотребление служебным положением и за засоренность аппарата евреями. В феврале 1953 года меня посадили в тюрьму, причем органы КГБ сняли меня с поезда ночью в Орше, когда я ехал на курорт в Сочи. Арестовали меня без предъявления ордера на арест, привезли в Минск и посадили в тюрьму для политзаключенных в одиночную камеру. После 8-месячного заключения меня осудили к 20 годам тюремного заключения с конфискацией имущества и с поражением в правах на 5 лет и отправили в исправительно-трудовой лагерь – на строительство Куйбышевской ГЭС.
Жизнь в лагере
В лагере я встретил многих евреев, которые сидели за политику и за желание выехать в государство Израиль. Чтобы получить тюремный срок за политику, для инженера было достаточно, при выборе какого-нибудь оборудования для строительства, сказать, что, предположим, какой-то котел заграничный лучше, чем советский. Этого уже было достаточно, чтобы его обвинить в космополитизме, и он получал срок 10 лет для начала. Я говорю получал «срок», потому что человек сидел в тюрьме, а судили его заочно.
Ему только сообщали через кормушку камеры, какой он получил срок. Я говорю «для начала», потому что в лагере я встречал людей евреев и не евреев, которые к 1955 году отсидели 20 лет. Например, по окончании 10-летнего срока человека как-будто бы освобождают из лагеря. Он получает обходной лист, сдает свою постель и идет на вахту с вещами. Его выпускают из вахты на несколько метров на «свободу» и тут же его возвращают и говорят, что только что получили сообщение, что ему добавили еще 10 лет. Таким образом человека возвращают опять в лагерь за колючую проволоку и дают ему расписаться за дополнительный срок. Как правило, евреев политзаключенных посылают на более трудные физические работы.
Я лично в лагере работал по своей специальности инженером-строителем в особом конструкторском бюро, так как Куйбышевшевская ГЭС являлась крупной стройкой и в строителях очень нуждались. Конструкторское бюро находилось на территории лагеря и мне не приходилось ежедневно ходить на работу под конвоем и в сопровождении собак-овчарок на протяжении 4 – 5 километров туда, и обратно – столько же. Зимой при морозе в 30 – 35° ходили на работу, а летом были сильная жара и зной. Строительная площадка Куйбышевской ГЭС представляла собой тот же лагерь, обнесенный колючей проволокой со сторожевыми вышками.
На строительстве Куйбышевской ГЭС работало 200000 заключенных – 100000 на левом берегу и 100000 – на правом берегу Волги. (Все советские газеты в те годы писали, что на Куйбышевской ГЭС работают комсомольцы).
Заключенные на каждом берегу размещались по сути дела в сплошном лагере. Единственное это то, что каждый лагерь, в котором проживали 5000 заключенных, разделялся деревянным забором. Поверх забора была натянута колючая проволока и установлены по 2 – 3 вышки.
В каждом лагере в деревянных бараках с 2-ярусными койками жило по 5000 человек. В каждом бараке проживало по 200 – 300 заключенных. Между койками невозможно было свободно пройти. Туда вмещалась только тумбочка на 4 челока. Посередине барака стоял стол со скамейками для игры в домино и шахматы. Зимой в основном барак обогревался дыханием людей. Две кирпичные печки в бараке выделяли мало тепла. В бараке стоял очень плохой запах от мокрых портянок и валенок. Одним словом, были невыносимые условия для жизни и работы заключенных.
В те годы, когда строилась Куйбышевская ГЭС, просачивались слухи, что на западе аналогичные гидростанции строились в более короткие сроки и со значительно меньшим количеством рабочих. Свободных рабочих для строительства Куйбышевской ГЭС было бы достаточно 50,0 тыс., так как от заключенного рабочего производительность труда значительно ниже.
В нашем лагере сидели в основном убийцы и воры, которые всю жизнь на свободе не работали, а в лагере они тем более не работали. Кроме того, они считали себя хозяевами лагеря. Таким образом, работали в основном те заключенные, которые и на свободе были тружениками, но случайно попали в заключение. Например, если два колхозника «украли» мешок картошки или мешок пшеницы, то это считалось групповым хищением. За это давали по Указу 1947 года до 20 лет (кстати, колхозники в те годы в колхозах за свой труд ничего не получали). Рабочий, если он «украл» катушку ниток, то писалось в приговоре, что он украл сотни метров ниток, и т.д. Таким образом работали на строительстве только те люди, которые и на воле работали.
В те годы заключенным, которые работали на так называемых «коммунистических стройках», засчитывали один рабочий день за три дня заключения. Так и называлось: один к трем. Для того, чтобы скорее отсидеть и вернуться на свободу, воры и убийцы направляли свои бригады также на работу, чтобы числилось, что они идут на работу, а главари оставались в лагере, пили водку, играли в карты и спали днем. В списках воровских бригад числились также и главари, которые оставались в бараках. Прораб строительного участка обязан был к концу дня отметить воровским бригадам, что они работали, а в конце месяца закрывать наряды. Наряды – это соответственно и деньги, и зачеты за отсиженное время. Тех прорабов, которые не хотели подписывать ворам и бездельникам наряды, убивали на месте. Кроме того, каждый бригадир бригады «работяг» обязан был собрать со своей бригады по 25 рублей с каждого члена бригады. Бригада «работяг» в основном состояла из 40 – 50 человек и ежемесячно бригадир должен был шести главарю воров собранные деньги 1000 или 1250 рублей. Тех бригадиров, которые пытались не выполнять требование «вождей» убийц и воров, убивали. Таким образом, ежемесячно воры получали от бригад «работяг» в пределах до 100.000 рублей. Из собранных денег от бригад «работяг» воры давали много тысяч рублей лагерному начальству. Поэтому начальство, зная и видя, что на их глазах убивают и бьют заключенных, делало вид, что ничего не замечает и ничего не знает. В лагере царил полный произвол.
Ежемесячно или несколько раз в месяц в то время заключенный имел возможность получать посылки и деньги из дому. Но, получая посылку и деньги, каждый заключенный обязан был прийти в барак к главарю рецидивистов и поделиться с ним. Добрую половину от посылки главарь брал себе и для своей шайки.
Если кто-то не делился с ним посылками добровольно, они приходили к нему в барак и полностью забирали полученное да еще избивали хозяина. Воры получали много денег от бригад «работяг» ежемесячно, так что у них было достаточно денег для переправки их на волю своим друзьям, которые за 40 – 50 тысяч рублей присылали освобождение многим рецидивистам в виде помилования или в виде пересмотра дела. А работяги-заключенные, которые писали сами или через родственников в разные инстанции, получали штампованные отказы – «жалобу оставить без удовлетворения». В те годы, когда в лагерях и в тюрьмах сидели десятки миллионов заключенных и каждый писал жалобы в разные инстанции очень часто, то в Москве вывозили их из главного почтамта тоннами на грузовиках в Верховный Совет, в Верховный суд и в прокуратуру СССР. Естественно, власти не могли физически рассмотреть каждую жалобу, да и не хотели, потому что нужна была дешевая рабочая сила на так называемых «коммунистических стройках». Поэтому власти время от времени устраивали внутренние амнистии и комиссия освобождала людей. В том числе и мне повезло. В сентябре 1955 года меня освободили после того, как я отсидел два года и 8 месяцев вместо 20 лет по приговору суда.
Освободили меня накануне Судного дня – 26 сентября 1955 года. В Судный день я и многие евреи в лагере постились. Я дал обет впредь ежегодно в Судный день поститься. С тех пор пощусь регулярно (после 30-летнего перерыва).
Из членов КПСС я был исключен в связи с моей судимостью. После всего того, что я увидел и познал во время моего заключения, где я узнал сталинско-ленинскую линию партии в ее действительности, я считаю для себя позором время моего нахождения в рядах коммунистической партии Советского Союза. Считаю, что единственное, чем я могу искупить свой позор за время своего пребывания в партии – это то, что я всю свою жизнь буду разоблачать эту партию и советский режим.
Мало того, что в Советском Союзе существует антисемитизм, шовинизм, пьянство, разврат, взяточничество, хулиганство, так к тому же каждая так называемая «братская республика» ненавидит своего «старшего русского брата». Несмотря на все это, существующий советский режим делает вид, что в стране все в порядке и СССР на протяжении своего более полувекового существования хочет любой ценой насадить свой режим во всем мире. Для этого они провоцируют все годы войны и внутренние перевороты в Корее, Вьетнаме, Индонезии, на Ближнем Востоке и в других районах мира.
Жизнь после лагеря
Органы КГБ были очень недовольны моим досрочным освобождением из заключения и в знак своего протеста они не хотели меня прописать в Минске, в своем собственном доме, где проживала моя семья. Они настаивали, чтобы я уехал из Минска. Так как я не хотел и не мог оставить свою семью (сыну было 9 лет, а дочери – 8 лет) и уехать куда-то работать и жить, я всячески боролся за прописку и проживание в Минске.
После долгих мытарств, спустя 3 – 4 месяца, меня стали прописывать временно. На работу, как правило, принимали в те годы (в особенности евреев) только с постоянной пропиской. Поэтому, как только я устраивался на работу, органы КГБ делали так, что меня увольняли с работы. Таким образом я долго не работал и моей жене приходилось по-прежнему одной работать, как и во время моего заключения, когда она осталась с двумя маленькими детьми. Не было средств для существования, не было ничего из имущества, что можно было бы продать и на некоторое время существовать, так как наше имущество было конфисковано.
Органы КГБ регулярно следили за мной и за моей пропиской, каждый раз предупреждая, что если мне не продлят прописку, то я буду привлечен к уголовной ответственности за проживание без прописки и за тунеядство, хотя сами снимали меня каждый раз с тех мест работы, где я устраивался.
После очередного снятия меня с работы я начал в 1958 году работать в Министерстве лесной, бумажной и деревообрабатывающей промышленности по трудовым соглашениям – проектировать предприятия этого министерства. Предприятия министерства разбросаны по всей Белоруссии. В основном проектирование заключалось в реконструкции и расширении существующих предприятий. На проектной работе по трудовым соглашениям я проработал два года с лишним, пока, наконец, в 1961 году я получил постоянную прописку.
Получив постоянную прописку, я устроился на постоянную работу в областной проектной организации Минской области, потому что в самом Минске невозможно было устроиться из-за моей судимости. Главная причина была в том, что я еврей и в моем отношении к государству Израиль. Судимость для человека не еврейской национальности при его устройстве даже на ответственную руководящую работу не имела никакого значения. Взять к примеру: в Минске вернулся после войны некто Юрков – тоже инженер-строитель. На фронте он пристрелил своего комиссара – еврея за то, что жид (как он рассказывал после возвращения) посмел ему возражать. Однако его назначили начальником строительства, приняли в партию и никто его не упрекал, что он был судим. Несколько лет тому назад ему присвоили самое высокое звание в Советском Союзе – Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина. Кроме того, эта награда дала ему право при выходе на пенсию получить самую высокую пенсию в стране.
После моего освобождения из лагеря я писал во все инстанции и добивался пересмотра моего дела с целью моей реабилитации, но каждый раз следовал стандартный ответ: «Ваша жалоба оставлена без удовлетворения».
Но вот сменился в Белоруссии председатель Верховного суда, и я ему подал очередную жалобу. Он поручил вновь принятому на работу следователю, который не работал в Минске при сталинском произволе, пересмотреть мое дело, которое состояло из 11 томов. И случилось невероятное. После пересмотра моего дела председатель Верховного суда БССР внес протест в пленум Верховного суда БССР на предмет отмены нашумевшего в свое время дела, по которому я был приговорен к 20 годам лишения свободы с конфискацией всего имущества и поражением в правах на 5 лет.
Это наносило удар по престижу КГБ и прокуратуры республики. И вот произошло редкое явление в судебной практике. Пленум Верховного суда БССР отклонил протест председателя Верховного суда БССР.
Позднее выяснилось, что на пленуме присутствовал сам прокурор республики Бондарь, который принял все меры к тому, чтобы отклонить протест председателя.
С этим отклоненным протестом я поехал в Москву в Верховный суд СССР. Попасть на прием к председателю или к его заместителям очень сложно. Но в связи с тем, что пленум отклонил протест председателя Верховного суда БССР, я был принят лично председателем Верховного суда СССР Горкиным. Беседа длилась больше часа – по сути дела происходила не беседа, а мой доклад. Я ему доказывал, что мое дело – дело сталинских времен.
- Если в моем деле мне инкриминировали злоупотребление служебным положением, т.е. мне было предъявлено уголовное обвинение, то зачем же следовало меня посадить в тюрьму для политзаключенных?
- Прокурор республики Бондарь из-за чести своего мундира принял все меры к отклонению протеста председателя Верховного суда БССР.
Выслушав меня, председатель Верховного суда СССР Горкин принял решение истребовать мое дело из Верховного суда БССР.
Известно, что сам факт истребования судебного дела говорит за то, что председатель нашел приговор несправедливым, тем более, что Верховный суд БССР, который меня судил, в свое время сам внес протест в пленум Верховного суда БССР об отмене приговора.
Прибытие в Верховный суд БССР запроса Верховного суда СССР стало достоянием КГБ, судей и прокуратуры республики. Ими были приняты срочные меры, чтобы Верховный суд СССР не отменил вынесенный им приговор в отношении меня.
Для этого прокуратура БССР срочно возбудила против меня в 1960 году второе уголовное дело. В этом новом деле мне инкриминировали, что я занимался на протяжении двух с лишним лет (1958 – 1960) частным предпринимательством (так они назвали мою работу по проектированию по трудовым соглашениям). Так как даже в СССР никогда законом не запрещалось проектировать по трудовым соглашениям, то прокуратура БССР применила ко мне незаконно, по аналогии, статью 143 УК БССР (в редакции 1928 года).
Поскольку в СССР законы не существуют, вернее, они существуют на бумаге, то меня вторично осудили на два года тюремного заключения. Это был максимальный срок по этой статье.
Трудно себе представить переживания моей жены и детей, когда меня вторично посадили. Жена опять остается одна с двумя маленькими детьми.
Фабрикация второго дела на меня понадобилась органам КГБ и прокуратуры БССР, чтобы сообщить в Верховный суд СССР, что не следует пересматривать моего первого судебного дела, в то время, когда я совершил уже второе «преступление». Таким образом КГБ и прокуратуре удалось повлиять на Верховный суд СССР, который оставил мой приговор по первому делу в силе.
После суда я был направлен в исправительно-трудовой лагерь, который был расположен на окраине г. Минска. Даже лагерное начальство возмущалось моим надуманным приговором.
В лагере я работал в техническом отделе и через 13 месяцев я был досрочно освобожден.
Жизнь в лагере во второй раз
Лагерь, в котором я находился, считался лагерем облегченного режима. В основном там сидели люди с первой судимостью. Сидели председатели колхозов за очковтирательство при отчетах об урожае, граждане, которые продавали свои собственные автомашины по более дорогой цене, рабочие за мелкие кражи, молодежь за изнасилование. Много солдат, которые проходили военную службу в Восточной Германии, отбывало наказание в нашем лагере, предпочитая заключение в лагере службе в армии в Восточной Германии. Они уходили в самовольную отлучку, или, получая увольнительные, возвращались с опозданием с тем, чтобы их судили и отправили в заключение в лагерь. После вторичного освобождения из заключения на сей раз меня уже прописали, но устроиться на работу мне было так же трудно,как в первый раз. Ведь я уже имел две судимости. Только через 4 месяца я с трудом устроился рядовым инженером в строительном тресте на самой низкой должности с небольшим окладом. В основном мы жили на зарплату моей жены, которая очень много работала, чтобы прокормить нашу семью.
Прошел год с лишним после моего освобождения. Я уже больше не хотел заниматься своей реабилитацией, так как в Советском Союзе, где законы не существуют, почти невозможно доказать, что человека неправильно судили, а тем более добиться реабилитации.
Но вот однажды я встретил одного влиятельного человека, ответственного работника, который хорошо знал, как органы КГБ и прокуратуры сфабриковали мое второе судебное дело, и он мне велел подать жалобу в прокуратуру СССР, обещал мне свою поддержку. Я его послушал и подал жалобу, так как в его порядочности не сомневался.
В первый раз на мою жалобу я получил отказ. Отказала мне инспектор прокуратуры СССР Захарова, которая вела надзор за прокуратурой Белорусской республики. Она оберегала честь прокуратуры БССР и свою честь, так как она их контролировала.
Вторично моя жалоба попала к начальнику отдела прокуратуры СССР по надзору Темушкину. На этот раз мне повезло. Темушкин истребовал мое судебное дело: Ответственный работник, который обещал мне свою поддержку, оказался человеком слова – он позвонил в прокуратуру СССР Темушкину и попросил его лично заняться моим делом. Кроме того, я неоднократно ездил в Москву в прокуратуру СССР лично к Темушкину на прием. И, наконец, спустя 6 – 7 месяцев, прокуратура СССР внесла протест в Верховный суд СССР на предмет отмены моего приговора из-за отсутствия в моем деле состава преступления. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР удовлетворила протест и полностью меня реабилитировала.
Насколько это дело было надумано и сфабриковано видно из того, что о моем деле было напечатано в двух журналах, которые издаются Верховным судом СССР и прокуратурой СССР. Однако, сколько я ни добивался получения компенсации за время нахождения в заключении, мне так и не удалось ничего получить. Кстати, журналы о моей реабилитации я привез с собой в страну.
В 1970 году я вышел на пенсию и мне пришлось уйти с моей работы, так как работая в тресте, пенсию получать нельзя. С большим трудом я устроился мастером в строительном управлении треста «Западэлектросетьстрой», где я был единственным евреем. Начальником отдела кадров там работал отставник Сергеев, бывший работник КГБ. Когда в праздничные вечера он выпивал, то говорил мне, что это он советовал начальнику стройуправления взять меня на работу, так как он считает, что один еврей должен быть в управлении. Таковы факты и действительность существующего антисемитизма в СССР.
Шестидневная война государства Израиль еще больше воодушевила нас – евреев г.Минска, Белоруссии и всего Советского Союза – выехать в свое государство на свою историческую родину. Хотелось скорее быть вместе с героическим израильским народом. Каждый день по вечерам мы, не отрываясь от радиоприемников, слушали радиопередачи из Иерусалима, Америки и других радиостанций из-за рубежа с тем, чтобы услышать что-нибудь о перспективах выезда в государство Израиль. Из радиопередач последних лет нам было ясно, что государство Израиль и мировое еврейство принимают все меры к тому, чтобы СССР стал выпускать своих евреев в Израиль.
В особенности нас обрадовало выступление покойного первого главы государства Израиль – Бен-Гуриона во время его чествования в связи с его 75-летием со дня рождения. Он сказал в своем выступлении, что правительство Израиля должно готовиться к большой алие из Советского Союза. Такое авторитетное выступление меня еще больше вдохновило и я был уверен, что недалек тот час, когда нас, евреев Советского Союза, будут выпускать к себе на историческую родину.
Но, к сожалению, первые смельчаки, которые подали в ОВИР свои документы на выезд, были посажены в тюрьмы и сидят еще по сей день. Меня также очень вдохновило и вселило уверенность выступление Голды Меир на открытии памятника в Израиле жертвам Бабьего Яра, когда она в своем выступлении сказала, что только Кремль не хочет понять желания евреев Советского Союза выехать в Израиль. Но хочет ли Кремль или не хочет, они вынуждены будут выпускать евреев в государство Израиль.
В 1972 году я принял окончательное решение выехать к себе на историческую родину в государство Израиль, несмотря на то, что для меня подача заявления на выезд в Израиль была связана с большим риском, так как КГБ мог посадить меня в тюрьму в третий раз. Моя жена, сын и дочь дали согласие на выезд. Осенью 1972 года мы получили вызов. Это был самый радостный день в нашей жизни. Но вскоре правительство СССР придумало новое препятствие – налог за высшее образование. Наша семья, состоящая из 4-х человек с высшим образованием, должна была заплатить выкуп в сумме 36,0 тыс. рублей. В переводе на израильские лиры это составляет примерно 170,0 тыс. лир.
Что делать?
В Минске в это время очень хорошо было развито сионистское движение. Очень часто мы собирались и обсуждали существующее положение. Решили, что всем евреям с высшим образованием, имеющим вызова, надо подавать документы в ОВИР на выезд в Израиль, чтобы властям не казалось, что они нас запугали налогом. Одновременно следует принимать меры, чтобы правительство СССР освободило нас от налога.
Но цель советского правительства не была достигнута. Правительство надеялось, что государство Израиль будет посылать им валюту за выезд евреев с высшим образованием. Когда евреи заявляли в ОВИР’е, что у них нет столько денег, чтобы уплатить за налог, работники ОВИР’а отвечали: «Мы знаем, что у вас нет денег, но вы знаете где их взять. Напишите в Израиль своим родственникам и они вам пришлют нужные деньги».
В последних числах ноября 1972 года, накануне сталинской «светлой солнечной конституции СССР», которую в последние годы 5 декабря отмечают уже не с такой помпой, группа евреев г. Минска обратилась к правительству БССР с заявлением, чтобы им разрешили в день конституции выйти на демонстрацию в знак протеста против введенного налога за оплату за высшее образование за выезд в Израиль. Подписи собирали на дому у людей, которые подали заявление на выезд, или собирались подавать. Под заявлением свою подпись поставила наша дочь, которая в тот вечер была одна дома.
Дочь моя ответила, что заявление она подписала в синагоге, а организаторов она не знает.
Следователь спросил у нее, зачем она подписала заявление? Он ей сказал: «Вы ведь знаете, что бывает, что мы выпускаем и без оплаты за образование».
Дочь ему ответила, что ее родители достаточно отработали за полученное образование и этого вполне хватит, чтобы они и их дети могли выехать в Израиль без оплаты за образование.
В связи с готовящимся процессом над художником Кипнисом и полковником Давидовичем в Минске задержали с выездом в Израиль всех, кто был в какой-то степени причастен к активной борьбе за выезд в Израиль. В первую очередь задержали с выездом тех, кто подписал заявление на участие в демонстрации 5 декабря – в день конституции.
Через две недели после подачи наших документов на выезд ОВИР затребовал на нас характеристики с места работы. Но каково было наше удивление, когда характеристики нам выдали, не вызывая нас на местком, как это бывало раньше, а с работы никого не сняли.
Стало понятно, что наступает перелом в политике режима СССР в отношении евреев, выезжающих в Израиль. Нам, сионистам г. Минска, стало ясно, что труды государства Израиль, всего мирового еврейства и американского конгресса увенчались успехом. Значит, правильно сделали, что подали бумаги на выезд, и шансы на выезд без оплаты за образование увеличились.
Тем не менее, деньги на оплату за образование я продолжал искать. Ездил я в Вильнюс, Москву. Связался с Одессой. Не хотелось терять время в случае, если дадут разрешение на выезд.
Впоследствии в самом Минске мне предложили нужные нам деньги в сумме 36,0 тыс. рублей. Но условия были жесткие. По прибытии в Израиль мы должны были вернуть 1:2, т.е. в два раза больше. Было известно, что правительство Израиля возвращает только 1:1. Следовательно, пришлось бы по прибытии в страну выплачивать долг в сумме 36,0 т.лир. Мы были на все согласны.
Но как велика была наша радость, когда нас вызвали в ОВИР, вручили визы и сообщили, что налог за образование платить не надо.
Нам дали двадцатидневный срок для отъезда. Даже не стали нас задерживать из-за нашей дочери, которая подписалась под заявлением на демонстрацию.
Как выяснилось позже, нас не задерживали с выездом в связи с тем, что в нашу квартиру должен был въехать ответственный работник прокуратуры республики. У нас была прекрасная квартира из 3-х комнат в центре города площадью в 100 м2.
Руководство республики очень злило, что уезжают люди, которые хорошо живут. (Заработок нашей семьи составлял 800 рублей в месяц). У сына тоже была однокомнатная отдельная квартира. Дача у нас была в прекрасном месте. И вдруг евреи бросают все: квартиры, заработки хорошие и готовы были даже платить за образование 36,0 тыс. рублей плюс 4,0 тыс.рублей за дорогу и отказ от гражданства и уезжают. По сути дела бегут от этого антисемитского режима к себе на историческую родину.
Правительство СССР убедилось, что для тех евреев, которые решили выехать в Израиль, ничего не страшно – ни тюрьмы, ни угрозы, ни запугивания с их пропагандой. При подаче документов на выезд, при входе у дверей начальника минского ОВИР’а на стене висит газета со снимком собрания евреев, которые хотят вернуться в СССР. В этой газете подробно описывается о тяжелом положении евреев, приехавших из СССР в Израиль. Одна женщина в своем выступлении рассказывает, что она в Израиле голодала и подруга с ней делилась хлебом и луковицей. Другой семье задает вопрос известный деятель Розенталь, который вылавливает после войны бывших гитлеровских палачей, уничтожавших евреев во второй мировой войне.
«Вы и ваш сын, - говорил Розенталь, – работали в Израиле инженерами-строителями, зарабатывали 3000 лир в месяц. Почему Вы уезжаете?»
Глава семьи ему отвечает, что для советского человека деньги – это не все. Советский человек без социализма жить не может.
Эта фальшивка никого не останавливает в подаче документов на выезд.
Начались сборы в дорогу. Встал вопрос о вывозе нашего рояля. Министерство культуры БССР раз решения на вывоз не давало. Пришлось ехать в Министерство культуры СССР. В министерстве мне показали приказ за подписью министра культуры СССР Фурцевой, в котором были внесены изменения по вывозу музыкальных инструментов из СССР в Израиль после шестидневной войны на Ближнем востоке.
В силу этих изменений наш рояль марки Блютнер было запрещено вывозить. Правительство СССР явно обозлилось на государство Израиль за то, что оно не дало арабам возможности себя уничтожить, а разгромило их. С большим трудом мне удалось получить разрешение на вывоз рояля. Несмотря на все трудности при получении разрешения на вывоз рояля, мне было приятно видеть и чувствовать, как работники Министерства культуры СССР злятся на нас, евреев, но ничего не могут сделать.
Изменилась обстановка в пользу евреев, в пользу государства Израиль. Мало того, что выпускают нас в Израиль без налога за образование, мы еще требуем от них разрешение на вывоз инструментов, которые они запретили вывозить.
После получения разрешения на вывоз рояля мы начали готовиться к отправке багажа. На каждом пути для отъезжающих в Израиль большие трудности и препятствия. Багаж свой из Минска мы вынуждены были везти сдавать в Брест. В Бресте колоссальные очереди. Нам повезло, что у нас было мало багажа – всего три ящика, в том числе один ящик с роялем. По сути дела таможенникам пришлось проверить у нас всего два ящика с багажом. Наш багаж был проверен и отправлен на второй день.
После отправки багажа началась подготовка к отъезду, прощание с родственниками и друзьями. Из Москвы приехал мой родной брат с семьей.
С друзьями-активистами по борьбе за выезд в Израиль, как, например, с полковником Львом Овсищером и его семьей и другими мы прощались на нейтральной квартире, потому что за каждым нашим шагом КГБ следил. На прощание полковник Овсищер сказал мне, что в Вене нас встретят и с нами поговорят о положении в Минске. Мы должны передать представителям государства Израиль, что арест художника Кипниса в Бресте – это явная провокация КГБ при помощи завербованных евреев, которые дружили с ним. Некоторые провокаторы уже находятся в стране, а другие собираются приехать. Необходимо принять все меры, чтобы сорвать готовящийся процесс в Минске: поднять всю общественность государства Израиль и международную общественность всего мира.
В последние дни двери нашей квартиры не закрывались. Приходили друзья, знакомые и не знакомые с просьбой о высылке им вызовов.
Наконец наступил день 13 апреля 1972 года, канун отъезда. Шли последние приготовления к отъезду и прощания со всеми. Только в 3 часа ночи разошелся народ. Настало утро. Выезжаем на вокзал к поезду Москва – Брест – Вена. На вокзал пришли нас провожать только смельчаки, так как многие боятся приходить на вокзал, зная, что работники КГБ за всеми следят и впоследствии это расценивается как связь, сочувствие и солидарность с сионистами, за что они могут быть сняты с работы.
Поезд тронулся. Через три часа Брест. Мой брат со своей семьей едут с нами в одном вагоне провожать нас до Бреста.
Самый напряженный и опасный момент – Брест. 5 месяцев тому назад здесь в Бресте по известной провокации КГБ арестовали художника Кипниса и отправили в Минскую тюрьму. Я заранее предупредил свою жену и детей, чтобы они следили за нашим багажом при его проверке во избежание провокации. Но все кончилось хорошо. КГБ довольствовался пока недавней провокацией с Кипнисом и больше им не нужно было провокаций.
На всю жизнь я не забуду этот момент, когда в Бресте после таможенного осмотра мы направились в вагон, а брата моего с его семьей на платформу не пустили. Брат с семьей стояли прижавшись с решетчатому железному забору и прощались с нами на расстоянии. Кругом стояли агенты КГБ и нам нельзя было друг к другу подойти.
Прощаясь с моими родными и видя их за решеткой, я в последний раз имел возможность убедиться, что СССР – это «тюрьма народов».
На утро 15 апреля 1973 года мы благополучно прибыли в Вену. На венском вокзале нас встретили хорошо, и мы сразу почувствовали, что мы на свободе. Единственное, что смущало и напоминало об опасности – это охрана, которая нас сопровождала до замка Шенау.
В замке действительно нас встретили, как говорил нам в Минске накануне отъезда полковник Овсищер, работники из Министерства иностранных дел государства Израиль. Я и моя дочь проинформировали их о положении дел в Минске в связи с готовящимся процессом над Кипнисом, Давидовичем и другими.
В аэропорт Лод мы прибыли 16 апреля 1973 года, накануне пасхи. С аэропорта нас направили в ульпан мерказ клита Гиват-Ада. Там мы получили 3-комнатную квартиру со всеми удобствами и приступили к изучению иврит.
Находясь в ульпане, вскоре после пасхи, мы с дочерью на протяжении нескольких месяцев, по просьбе работников Министерства иностранных дел государства Израиль, разговаривали по телефону по несколько раз в неделю с Минском – звонили домой полковнику Овсищеру, а когда его телефон не давали, звонили полковнику Давидовичу.
В связи с тем, что в СССР за последние годы израильское радио глушат, то телефонный разговор был единственным источником связи, где люди могли узнать, что предпринимают израильское правительство и израильская общественность в связи с готовящимся процессом в Минске. Мы передавали Минску полную информацию о мерах, принимаемых мировым еврейством и американским конгрессом. Нужно было поднять моральный дух подследственных евреев и всех, которые задерживались, а также требовалось, чтобы КГБ слушал и знал, что весь мир озабочен и взволнован их провокацией. Я разговаривал с полковником Овсищером по телефону, а дочь моя записывала. Через день-два наш материал печатался в местной газете «Наша страна». Так наша телефонная связь с Минском продолжалась до отмены готовящегося там процесса.
Мои первые впечатления об Израиле
Трудно передать, с каким волнением и восторгом я переживал первые впечатления о нашей стране.
Мне первые дни казалось, что я все это вижу во сне. Кругом все евреи разговаривают на иврите, вывески и рекламы на магазинах на иврите, на автомашинах надписи на иврите, кругом иврит, кругом евреи. Даже полиция еврейская. Нет, в это трудно поверить, не будучи в стране. Еврейские деревни с крупными виноградниками. Трактористы – евреи. Они же сами ремонтируют тракторы. Маленькие школьники – еврейские дети – разъезжают на тракторах. Не говоря уже об израильской армии, которая удивила весь мир.
Самое волнующее зрелище – это был парад войск израильской армии и воздушного флота в связи с 25-летием Израильского государства. Я имел счастье со всей семьей присутствовать на праздновании 25-летия Израильского государства.
В настоящее время я работаю по своей специальности. Получил квартиру и живу со своей семьей.
Единственное наше желание – это, чтобы был мир в нашем районе и во всем мире.
БАЁИМ
4.III 74 г.