[Рассказ о военных годах]
***
24/VI-41 г. я попала в Минское гетто. 10/IX 41 г. я родила дочку.
6/XI с утра валил снег. Все не одеты. Еды нет. Нас выгнали на улицу. Людей видимо-невидимо. Я была в грязном шерстяном платке, завязанном на спине, а на груди, под платком был ребенок. Как она еще была жива, не знаю. Нас подвели к еврейскому кладбищу. Люди поняли, что ведут кончать. Стали плакать, кричать. И тут в спину очередь за очередью. Я бросилась в ров и притворилась мертвой. Когда стало темно, немного утихли крики, стоны, перестали стрелять. Я смотрю – дитя живое. Ночью я, крадучись, ушла. Шла 8 км. Попала в местечко Раков возле Молодечно. Нашла сельсовет, объяснила председателю, что я украинка, что мой муж – ветеринар, обещал приехать. Я шла на поиски его. Фамилия моя – Даша Нестеренко. Меня отвели в детский дом. Там были разные дети, они подбирали детей, брошенных на дорогах. Там были и еврейские дети. Их собирала монахиня. Ее все звали «сёстра Катажине». Монахиня оставила меня в качестве няни. Надо было убирать, стирать, доить коров, помогать на кухне. Жили впроголодь. Монахиня умела вязать. Брала заказы, а денег не брала. Ей платили продуктами, которые она отдавала детям. Во время полицейских облав она прятала еврейских детей. Постепенно эти дети стали исчезать. Оказывается, местный ксендз Ганусевич был дружен с монахиней. Он выезжал на хутора и упрашивал брать к себе детей. Предварительно их всех окрестили в католическую веру.
Однажды ночью немцы привезли нового директора д/дома – женщину из Минска – Савич. Отстранили монахиню. Стало очень плохо. Я спала с ребенком в неотапливаемой комнате с разбитым окном. Ребенок голодный, всю ночь кричит. Однажды ксендз, узнавший обо мне, убедил Савич отдать меня к нему в домработницы. Меня с ребенком поместили на чердаке прачечной. Я повесила веревку. Если меня разоблачат, повешусь вместе с ребенком.
В доме была экономка и еще две служанки и конюх. Я доила коров, помогала на кухне. Приносила за день из колодца до 30 ведер воды, пекла хлеб, убирала дом, стирала домашнее и постельное белье, убирала комнату ксендза и экономки. У последней была масса безделушек – не дай, Бог, уронить. Ксендз любил Алину (мою дочь). При нем Марыля (экономка) выговаривала мне, чтобы я лучше кормила и одевала ребенка. Но, если бы я взяла что-либо из продуктов, объявила бы меня воровкой.
У Алины был жуткий рахит, ведь я ее очень долго не купала, едва кормила. У ксендза ребенок стал лучше и постепенно выровнялся.
Они все время подлавливали меня. Если я правильно отвечу на вопрос, говорили: «А ты же не имеешь образования». Это была моя легенда.
В Ракове тоже было гетто. Их облили бензином и сожгли. Однажды пришли полицаи и сказали, что узнали, что у ксендза живет жидовка с ребенком. Ксендз позвал меня, заставил прочитать «Отце наш». В школе я «Закон Божий» проходила. Тогда отпустили. Надо было все время быть начеку.
Ксендз окрестил Алину в католическую веру. Каждое воскресенье я с ребенком должна была идти в костел. Я сидела там с ребенком на руках и плакала. Когда у меня возникло рожистое воспаление ноги, я потеряла сознание. Марыля сказала, что я притворяюсь, ксендз обругал ее: «Сердца у тебя нет. Бедная женщина без мужа, родных, не имеет крыши над головой. Такая работяга. Бог тебя накажет.» Ксендз принимал, кормил, давал продукты на дорогу всем, кто к нему заходил.
У ксендза были налажены отношения с партизанами. Однажды ксендз позвал меня в свою комнату, запер дверь на ключ – я обмерла. Он включил какой-то провод, и заговорил приемник. Наличие его в то время каралось немцами смертью. Вдруг я слышу: «Говорит Москва». Я горько заплакала. Я ведь не верила, что есть еще Москва. Ксендз сказал: «Не плачь. Советы еще вернутся».
К концу войны я тайком написала письмо своей сестре в Иваново, попросив опустить его в другом селении. Через неделю меня позвал «почтарь», и предо мной предстал мой муж-офицер, худой и пыльный. Сестра переслала мое письмо на фронт моему мужу. Командир полка (это был конец войны) дал ему отпуск.
Я побежала и сказала ксендзу. Он велел тотчас привести мужа. Я сказала, что мой муж еврей. О себе я так и не призналась. Стыдно было, что обманывала его, а ведь он спас мне жизнь. Утром он пригласил фотографа. Ксендз дал нам на дорогу продукты и золотое кольцо, чтобы я отдала его дочке к венцу. Мы уехали в полк, где служил муж – в Литву.
Долго еще я страдала оттого, что была на оккупир. территории. То, что я спаслась от расстрела с ребенком, звучало не героически, а подозрительно.