Воспоминания о революционных событиях в Черкассах в 1918 году
7 сентября 1957
18 октября 1960
Начальнику Черкасского Облгосархива
тов. Сацукевичу
Глубокоуважаемый товарищ!
Посылаю Вам свои воспоминания, относящиеся к периоду произведенных взрывов складов артиллерийских снарядов, имевших место в Черкассах весной 1918г.
К сожалению, я не обладаю пока что данными, кто именно персонально произвел эти взрывы. это не было установлено как в первые годы Советской власти, так и в последующие годы.
Таким образом, мои воспоминания носят лишь общий характер.
Я бы порекомендовал вам пригласить к себе или заехать лично к тов. Никону Мусиенко. Он проживает по Комсомольской ул., д.90, во дворе. В то время тов.Никон работал на станции в депо. Поговорите с ним. Полезны будут и его товарищи по работе в депо, если кто еще жив. Товарищ Никон знает и друга детства тов.Прокопа Сердюка. И этот будет полезен Вам.
Т.т. Никон и Прокоп не очень любят писать. В этом случае следует их воспоминания застенографировать.
Были ли совершены взрывы в воскресенье или в будний день? На этот вопрос ответит тов.Никон Мусиенко. Либо он был тогда на работе в депо, – значит взрывы были в будний день, либо в воскресный день, когда он был дома.
В каком месяце – в апреле или в мае? И Никон Мусиенко, и Прокопий Сердюк постараются припомнить. Пожалуй, и месяц, и число уточнит т. Мусиенко Никон.
Собираюсь приехать в Черкассы в будущем 1958 году. Конечно, постараюсь уточнить основательно, без ошибки.
Если Вас будут интересовать и др. вопросы, как, напр., период гетманщины, григорьевщины, деникинщины, тов. Мусиенко Вам расскажет, конечно, «в общем и целом». Я его считаю сознательным рабочим.
Получение данного материала прошу Вас подтвердить.
С уважением
И.Соголов-Сольский
Москва, Детская ул., д.12
Весна 1918 года
в Черкассах
Воспоминания о крупных взрывах складов артиллерийских снарядов на ст. Черкассы в последних числах апреля 1918 года.
Я возвращался из Москвы. Наш пассажирский поезд Бахмач – Черкассы, состоявший исключительно из товарных вагонов, остановился на маленькой станции Пирятин.
Прошел час-другой, а поезд так и не тронулся с места в дальнейший путь. Как нам объяснили железнодорожники, станция Гребёнка оказалась занятой немецкими оккупантами.
Я принял решение добраться до г.Черкассы (домой) во что бы то ни стало: пешком, проселочными дорогами, минуя ж.-д. линию.
Так я и поступил. Ко мне присоединился еще один попутчик. Это было днем. И мы пустились в путь. По дороге встречались солдаты, главным образом, средних лет, в расстегнутых шинелях без погон, возвращавшиеся домой. Я имею в виду с румынского и юго-западного фронтов. Кто вел за собой одну лошадь, а кто и две. Некоторые из солдат сидели верхом на лошадях без седел, закинув ногу на ногу. Винтовки, патронташи и вещевые мешки висели на лошадях. Шли солдаты небольшими группами, видно, держа одно направление – в Россию. Встречаясь с нами, здоровались.
- Нет ли закурить? – обратились некоторые к нам с вопросом. Мы охотно предлагали папиросы.
- Нам бы махорочки!
Махорки не было. Нехотя прикурили кремнем. Меня охватила тревога за лошадей.
- Что, если вас встретят гайдамаки, да попробуют лошадей отнять, что ж тогда? – обратился я с вопросом.
- Ну и что ж? – последовал грозный ответ бородача. – Мы их в штаб Духонина отправим.
- А далеко путь держите?
- В Пензенскую, мы оттедова.
- Счастливого пути, товарищи! – с искренним сердцем пожелали мы этим усталым от фронтовой жизни пахарям в солдатских шинелях.
- Благодарствуем. И вам то же.
На следующее утро – та же картина: солдаты и лошади – верные друзья, фронтовые помощники и артиллерии, и обоза, и кавалерии...
Все они держали далекий путь в родные места в Советскую Россию, где свергнут гнет капитала, где впервые в истории человечества создана своя рабоче-крестьянская власть.
Итак, мы вошли в село Чернобай. На площади стояла огромная толпа крестьян и крестьянок. Это был сход. Выступали солдаты-односельчане, вернувшиеся домой устанавливать Советскую власть. Они говорили о способах распределения между крестьянами помещичьей земли и инвентаря, о петлюровцах, продавшимся немцам, о Ленине.
- Потому и «большевики», что за Лениным идет большинство народа. А нам от них не отставать! – так заключил солдат свою речь.
Тем временем ко мне подошло несколько солдат и, поинтересовавшись, кто я такой, откуда, куда и зачем направляюсь, попросили осветить положение в стране Советов. От имени Российской Федерации я передал привет крестьянам Чернобая и рассказал, как там претворяется в жизнь декрет о земле, какие козни творит контрреволюция, какие меры принимаются большевиками для сохранения и укрепления молодой Советской республики.
Выступления закончились. Все запели «Смело, товарищи, в ногу...» Мужчины стояли, обнажив головы, опустив руки по швам, другие взяли «под козырек», по-военному. Была этим создана какая-то исключительно торжественная неописуемая обстановка. От глубокого волнения у меня невольно выступили слезы, которые я смахнул рукавом своей шинели. Долго думал я над тем, какие волевые, сознательные, замечательные люди где-то в глуши, в каком-то селе Чернобае, вдали от города... С какой любовью эти крестьяне самостоятельно, самоотверженно и своими силами принялись строить новую лучшую жизнь... Как много трудностей впереди, в связи с оккупацией Украины немцами...
Ранним утром следующего дня, 9-го апреля, я в числе крестьян и крестьянок, спешивших в Черкассы на базар, оказались уже у Днепра, у временного стратегического моста, где встретились лицом к лицу с постом немецких солдат.
- Цукер, цукер, – попрошайничали они. Мы беспрепятственно прошли длинный километровый мост. Подвода, на которой лежали различные сельскохозяйственные продукты, а также и мой вещевой мешок, накрытый сеном, прошла вперед, и мне не стоило большого труда догнать ее.
Итак, я благополучно добрался домой. Комплекты газет «Правда» и «Известия» были мной переданы по назначению.
Я продолжал работать электромонтером в технической конторе «Труд» господина Фролько, помещавшейся напротив Соборной площади, куда я поступил работать еще после демобилизации в январе 1918г.
Как-то в один из последних дней (воскресных) апреля, будучи в конторе, я направился в книжный магазин «Просвiта», находившийся неподалеку на углу проспекта Шевченко (бывш. Александровская ул.) и Суворовской улицы. Здесь подле магазина под открытым небом расположился немецкий военный оркестр. Музыканты были одеты в парадную форму: в касках с шишаками, в сапогах со шпорами, с огромными, выше колен, лакированными голенищами с вырезами. Музыканты исполняли классические произведения немецких композиторов. Вокруг оркестра собралась праздношатающаяся публика. Здесь было много девушек – дочек местных грабарей, лавочников и бежавших из Совдепии буржуев. Они кокетливо улыбались, показывая свои зубы, гримасничали, кокетничали и по поводу, и без повода. Здесь же «мирно» прогуливались кайзеровские офицеры с моноклями, с железными крестами, при довольно миниатюрных «дамских» пистолетах, находившихся в таких же маленьких кобурах, пристегнутых к поясам серых мундиров. Как правило, офицеры были в ботинках, некоторые носили желтые краги. С исключительной легкостью они знакомились с девицами и дамами. День выдался теплый, солнечный. На Крещатике в магазинах бойко шла торговля. Базар был полон крестьян, приехавших на подводах из разных сел и деревень, расположенных вокруг города.
В ходу были и немецкие марки, и «керенки», и почтовые царские марки, имевшие хождение наравне с разменной монетой. Было много карбованцiв державного банку, среди которых имели хождение и карбованцi кустарного производства моего соседа Йосипа Шоста, жившего неподалеку от нас.
Оккупанты продавали сахарин, сигареты и проч. Гайдамаки сбывали награбленное. Город жил своей обычной «деловой» жизнью.
Итак, я зашел в магазин «Просвiта», где продавалась исключительно украинская националистическая литература. Для вида я купил себе пару книжонок и направился обратно к себе на работу. Вдруг раздались один за другим взрывы с все возрастающей силой. Как мы поняли, это взрывались артиллерийские снаряды, находившиеся на централизованных военных артиллерийских складах подле станции. Я кинулся тотчас же домой. Жила наша семья на Смелянской, угол Бульварной улиц. По этой улице проходила единственная шоссейная дорога к станции. Первым делом бросилась в глаза паника, охватившая буквально всех. Мигом опустели магазины, опущены были гофрированные железные шторы витрин и дверей магазинов. С центра города во все концы бежали в ужасном смятении толпы народа, крестьяне, обезумев, неслись на своих подводах в разные стороны, сбивая с ног бегущих прохожих. Крик, плач, стоны заглушались несмолкаемым гулом взрывов. Совершенно заглушалась речь. Воздух гудел. Птицы, испуская жалобные крики, поднялись стаями и полетели далеко в противоположную от места взрывов сторону. Воздушная волна сдавливала оконные рамы. Со звоном летели рассыпавшиеся стекла. С трудом открывались наружные двери, но с какой стремительностью они захлопывались обратно. По нашей улице мимо нашего дома пронеслись к станции немецкие самокатчики. Тяжелей рысцой на высоких неуклюжих и короткохвостых “баварских конях «помчалась группа немецких офицеров. Туда направилась рота пожилых немецких солдат для оцепления места (района) взрывов. Tем временем гайдамаки бросились грабить имущество граждан богохранимого города. Люди, охваченные неописуемым смятением, бросились к своим очагам, чтобы спасти детей, свой кров. Со всех сторон раздавались возгласы: «Бойтесь газов! Будут рваться снаряды, начиненные отравляющими веществами!» У многих появились противогазы, но как пользоваться ими? Пробовали надеть маски, но тотчас они были стянуты с лица обратно – дышать нечем было! Очень многие бежали к Днепру с детьми, стариками, старухами и переправлялись на левый берег. Служивые люди объяснили, что газы боятся воды и через широкой Днепр они не пройдут. Другие кинулись в погреба, ища спасения. У некоторых возникла такая мысль: поскольку газы тяжелее воздуха, то следует взбираться на деревья. Разумеется, это было тотчас подхвачено ребятами, которые с исключительной ловкостью очутились на вершинах деревьев, и притом самых высоких. К счастью, все обошлось благополучно: газов не было. Кстати, и семья наша оказалась вся в сборе. Моя сестра, Елизавета Ионовна Соголова, работавшая во время русско-германской войны в госпитале фельдшерицей (лекпомом), срочно набросила на себя походную сумку Красного креста с медикаментами и перевязочными средствами и направилась на улицы для оказания первой медпомощи пострадавшим. Вообще, следует отметить, что лично мне никак не сиделось и дома, и подле дома, я снова очутился на улицах, в центре города на Верхне-Гороховой улице, откуда виден весь приднепровский район города.
К вечеру взрывы стали постепенно стихать. Ночью на небе вспыхивали как бы зарницы. Это рвались отдельные снаряды. Небо представляло собой довольно интересное зрелище. Город спал.
Утром следующего дня по городу были расклеены приказы за подписью злополучного коменданта города капитана фон-Кнаака. Последний грозил расстрелом за...распространение злостных слухов. Фон-Кнаак обещал поймать преступников и примерно наказать их.
Прошел еще день. В местной Петлюровской газетке в разделе «Происшествия» появилась коротенькое сообщение о том, был задержан большевик, но при попытке к бегству был убит... Таковы были обычные формулировки убийств. Но все же истинные герои взрывов не были обнаружены.
И немцы, и жители города великолепно понимали, что склады артиллерийских снарядов были взорваны именно большевиками. Но люди просто недоумевали: как могли большевики проникнуть на склады в то время, когда последние довольно тщательно охранялись немцами, а не гайдамаками, которым подобные объекты не доверялись.
Трудящиеся города с радостью делились своими впечатлениями. Все великолепно понимали, что эти снаряды нужны были немцам и их петлюровским прихвостням для расправы с непокорными крестьянами, для борьбы с Красной Гвардией, для удушения молодой Советской республики.
Следует отметить, что еще до взрывов в течение нескольких последних вечеров были слышны в городе отдаленные глухие звуки артиллерийской подготовки со стороны Свидовок, Мошен и левобережья Днепра (Полтавщины). Немцы-оккупанты вкупе с петлюровскими головорезами артиллерийским огнем сносили дома, усмиряя крестьян.
Несколько дней немцы никого не допускали в район взрывов. Они пытались своими силами собрать уцелевшие снаряды. Это стоило им жертв. Тогда немцы пытались привлечь местное население за плату – для сбора снарядов. Но из этого ничего не получилось. Никто не пошел. Оцепление было снято. Я и мои друзья детства уже очутились в районе взрывов. Здесь мы собрали несколько чашек разных калибров и понесли домой. Мы их почистили до блеска, и эти чашки приобрели приятный вид и стали они служить изящными кувшинами для цветов. Эти латунные чашки снарядов стали предметами мирного домашнего обихода.
Многие ребята, а также и взрослые, собирая снаряды, не знали, как обезвреживать их. В результате оказалось много несчастных случаев: люди оставались без глаз, без рук, без ног.
Тем временем в городе усилились облавы. Искали большевиков и сочувствующих им. Оставаться в городе было опасно. Вскоре я решил уехать снова в Москву с тем, чтобы через месяц вернуться обратно. В день отъезда, сидя в вагоне в ожидании отхода поезда, я заметил рыжебородого смотрителя Черкасского арестного дома с рыжеватым котелком на голове. Он искал большевиков, освещая карманным фонариком лица пассажиров. За ним плелось несколько гайдамаков из местной варты. Я успел незаметно ускользнуть из вагона и очутился за товарными вагонами, стоявшими на путях. Когда наш поезд тронулся, я вскочил на подножку и пробрался в вагон.
И на участке Бахмач – Гомель, занятом немецкими оккупантами, пассажиры то и дело говорили между собой о крупных взрывах военных складов в Черкассах. Они рассказывали с пафосом, оценивая этот акт как исключительный подвиг и отдавая должное непримиримым большевикам.
И.Соголов-Сольский
20 ноября 1957 г.
Первый крупный взрыв снарядов был в марте 1918г. Если были взрывы и в дальнейшем, то автор воспоминаний описывает именно последующие взрывы, а не первый.
Ст.науч.сотр.
/подпись/ Якименко
7/IX/57г.
Глубокоуважаемая тов. Пахомова!
Елизавета Ионовна Соголова, побывавшая недавно в Черкассах, сообщила мне, что Вас очень интересуют воспоминания о взрывах артиллерийских складов на ст.Черкассы в 1918г. во время немецкой оккупации. Я в то время жил в Черкассах, да и жили мы не очень-то далеко от станции. Я не скрою, что эти воспоминания я уже написал, но для уточнения некоторых моментов мне необходимо Вас просить срочно выслать, сообщить точную дату дня и месяца взрывов. С получением этой даты сейчас же перешлю Вам свои воспоминания.
Если Вас будут интересовать материалы-воспоминания о работе УКРОСТа-РАТАУ в Черкассах, которой я руководил за период с осени 1920г. по 1923г. включительно, то я охотно займусь этим.
Мой адрес: Москва – Вешняки
Детская ул., д.12
И. Соголов-Сольский
Заведующему
Черкасским областным архивом
При сем прилагаю свои воспоминания о происшедших взрывах артиллерийских складов в Черкассах во время немецкой оккупации 29 июня 1918г. (по старому стилю).
Получение прошу подтвердить.
Не лишне будет Вам напомнить, что все написанное отняло у меня много времени и труда. Это значит, что Вы не должны допустить прошлую ошибку и ни в коем случае не отдавайте этот материал редакциям и проч. литературам. Пускай знакомятся только у Вас – на месте. Материал не должен снова исчезнуть, пропасть.
Условились? Хорошо? Спасибо.
Если Вас интересует материал – личные воспоминания как участника празднования первой годовщины Великой Октябрьской революции в Москве в 1918г., я охотно Вам вышлю.
С искренним уважением
И.Соголов-Сольский
18 окт.1960г.
г.Москва,
Вешняки, Детская ул., д 12
И.Соголов-Сольский
Воспоминания
о взрывах снарядов на крупных
военных артиллерийских складах,
произошедших 29 июня 1918 года
подле ж.д. станции Черкассы
в период немецкой оккупации
День был яркий, солнечный. По случаю праздника «Петра и Павла» многое горожане направлялись в Соборную, Троицкую и др. церкви. Шли старики, поглаживая бороды, сморкаясь, за ними плелись их чада.
Центр города был заполнен праздно одетой публикой. На крещатике, в магазинах, в рундучках, на базаре и на Соборной площади, где теперь красуется величественное здание Обкома КПСС и Облисполкома, у подвод крестьян, приехавших из многих сел и деревень, расположенных вокруг города. Бойко шла торговля. Немецкие оккупанты продавали сигареты, зажигалки, сахарин и проч. Гайдамаки сбывали награбленное. В ходу были немецкие марки, «керенки», «метелики» (советские деньги) и петлюровские карбованцi Украiньского Державного банку. Много было и поддельных карбованцiв «домашнего» производства Йосипа Ивановича Шоста из моего соседнего двора. Наравне с разменной монетой имели хождение почтовые марки, специально выпущенные в последние годы империалистической войны царским правительством. На бирже то и дело царили спрос и предложение: скупалось золото, золотые монеты, доллары, немецкие марки. Совершались сделки на покупку и продажу недвижимого имущества, сахару, леса, сала, мяса и пр. товаров. Город жил своей обычной деловой жизнью, где каждый только и искал личную выгоду, наживу, основанную на обмане. Как обычно шли аресты лиц, несогласных в споре с немецкой оккупацией, с петлюровско-гетманскими изменниками, с произволом, охватившим Украину. Концепции украинской национальной буржуазии и ее прихвостней сводились к тому, чтобы москали-«кацапы» (русские) оставили Украину и убрались в Россию. Русский язык был преследуем. На этой почве происходили многочисленные инциденты. Все это давило, душило инакомыслящих передовых людей – рабочих и беднейших слоев крестьянства, взоры коих были обращены на Восток, в сторону страны Советов.
Поскучав немного в технической конторе, «Труд» владельца Фролькиса, где я работал после демобилизации электромонтером, я направился в книжный магазин «Просвiта» на углу Суворовской (ныне Свердлова) ул. и проспекта Шевченко (напротив аптеки). Под открытым небом расположился немецкий военный оркестр. Музыканты были одеты в парадной форме, в касках с шишаками, в сапогах со шпорами, с огромными лакированными, выше колен, твердыми голенищами. Музыканты представляли собой людей пожилого возраста. Они виртуозно исполняли классические произведения немецких композиторов.
Признаться, я ненавидел и гайдамаков, и их союзников – немецких оккупантов, и весь этот паразитический петлюровский гетманский строй, служивший националистско-шовинистическим антинародным целям, однако как любитель музыки невольно подошел к оркестру. Вокруг собралось много зевак. Здесь были гимназисты и гимназистки, дочки грабарей, торгашей и бежавших из Совдепии буржуев, чиновников и прочей мерзости. «Мирно» прогуливались кайзеровские офицеры с моноклями, железными крестами на груди при довольно миниатюрных «дамских» пистолетах, находившихся в таких же маленьких кобурах, пристегнутых к поясам серых с голубоватым оттенком офицерских мундиров.
Девушки в поисках личного счастья кокетливо улыбались, показывая свои зубы, «стреляли» глазами, громко и заразительно смеялись и по поводу, и вообще без всякого повода. Разумеется, офицеры подходили, знакомились, назначали встречи, изъясняясь жестами, непонятным языком.
По этому поводу нелишне привести анекдот тогдашней эпохи. Шла империалистическая война. В одном селе разместили пленных немцев. Одному немцу приглянулась хозяйка. Немец в пылу страстей стал хозяйку обнимать и целовать. Все это имело место на глазах мужа. Последний возмутился и, почесав затылок, обратился к жене:
- Жинко, чого ти мовчишь? Чого ти йому не скажешь?
- А що я йому скажу, – ответила жена, – коли я не вмiю по-хранцузськи?
Конечно, знание языка не требуется, особенно для таких податливых представительниц прекрасного пола.
Итак, в этот злополучный день «Петра и Павла» около часу дня со стороны железнодорожной станции раздались оглушительные один за другим взрывы с все возрастающей силой. Как многие поняли, это взрывались снаряды крупных артиллерийских складов, расположенных подле ст.Черкассы.
Началась паника, охватившая всех.
- Большевики наступают! – орали не своим голосом петлюровцы.
С центра города, прервав богослужение, бежали в ужасном смятении толпы народа. Крестьяне, обезумев, неслись беспорядочно на своих подводах, сбивая с ног бегущих горожан. Крик, плач, стоны заглушались несмолкаемым гулом взрывов. Воздух гудел. Не слышна была речь. Больших усилий стоило сказать что-либо.
Вороны, галки, воробьи и др. пернатые, испуская жалобные крики, поднялись и стаями полетели далеко в противоположную от взрывов сторону.
Воздушная волна вдавливала оконные рамы. Со звоном летели рассыпавшиеся стекла. С трудом открывались двери, но с какой стремительностью они захлопывались обратно.
По Смелянской (ныне Комсомольская) ул., где я жил и по которой проходило шоссе с ж.-д. станции, пронеслись немецкие самокатчики. Тяжелой рысцой на высоких жирных неуклюжих короткохвостых баварских конях промчалась группа немецких офицеров. Туда же направилась рота немецких солдат для оцепления района взрывов. Эти солдаты старшего возраста всячески старались молодцевато выглядеть, показать былую прусскую выправку, хотя с них «порох сыпался». Они шли, насвистывая мотив любимой популярной и веселой немецкой песенки: «О, Сусанна! О, Сусанна! Ист дас лебэн нох зеер шейн!» О, Сусанна! О, Сусанна! Жизнь еще очень красива!»
В роскошном фаэтоне на дутых резиновых шинах извозчика Сильвестра проехал повiтовий староста Королевич вместе с офицером немецкой комендатуры.
Вот показался один из начальников земiйской варти Голоскок, мой бывший однокашник по городскому училищу. Ему, видимо, карета не была положена, и поэтому он направился к месту происшествия на своих «двоих», прижимая папку «деловых бумаг». Его сопровождал неизменный друг – переводчик Михаил Мизюк. Оба они комично выглядели. Оба они маленького роста, вернее, ниже среднего. Однако Голоскок, будучи чином повыше, стремился это подчеркнуть и внешне: он шел, приподымаясь на носках. Из этой ложной «высоты» ничего не получалось в глазах людей. К тому же Голоскок был заикой, и, когда он разговаривал, глаза уходили на лоб, со рта выходила пена, которую он смахивал пальцами, и, пока он слово, бывало, вымолвит, то «цiлу тараню зъiсти можно було...» И держался Голоскок так надменно и высокомерно, точно он «всiм головим голова, та й ще над головешкоi головина...»
Пользуясь суматохой гайдамаки бросились грабить имущество населения. Люди, охваченные неописуемым смятением, кинулись в свои дома, чтобы спасти свой кров.
Со всех сторон слышны были вопли: «Бойтесь газов! Будут рваться снаряды, начиненные отравляющими веществами!»
У многих нашлись противогазы. Но как пользоваться ими? Пробовали граждане надеть эти противогазы, но тотчас же ими были стянуты с лица обратно, дабы не задохнуться.
Многие, охваченные паникой, бежали семьями к Днепру, дабы переправиться на противоположный берег. Служивые люди доказывали, что газы боятся воды и через широкий Днепр они не пройдут. Этим воспользовались лодочники, которые стали «драть» за переправу.
Другие кинулись в погреба, ища спасения, но вскоре им пришлось выбраться оттуда. Им дали понять, что газы тяжелее воздуха, и они, стелясь по земле, с легкостью проникнут во все щели погребов.
У многих возникала и такая мысль: поскольку газы тяжелее воздуха, то следует попросту взбираться на деревья. Разумеется, это было тотчас же подхвачено ребятами, которые с исключительной ловкостью очутились на вершинах деревьев.
К счастью, все обошлось благополучно. Газов не было.
Довольно «авторитетно» с видом знатока, хотя и не служил в артиллерии, принялся я доказывать окружающим, притом с исключительным спокойствием и хладнокровием, что никакой опасности нет и не может быть городу.
- Поймите только, что при всем желании или нежелании ни один снаряд сюда не может залететь. Дело в том, – продолжал я с апломбом, – что снаряды находятся в ящиках, а ящики уложены в штабеля. Рвущиеся снаряды, сталкиваясь друг с другом с ужасной силой, в то же время бессильно падают тут же, поблизости в районе взрывов.
Эти доводы были настолько убедительны, что не вызывали никаких сомнений, и этим было внесено успокоение. К тому же мой военный внешний вид придавал моим словам совершеннейший неоспоримый правильный смысл.
К счастью, получилось так, как я и предполагал. Мой авторитет на нашей улице намного поднялся.
К вечеру взрывы стали постепенно стихать. Ночью на небе вспыхивали как бы зарницы. Это рвались отдельные снаряды. Небо представляло собой довольно интересное зрелище. Люди стали возвращаться в свои дома и приводить все в порядок. Утром следующего дня по городу были расклеены приказы на немецком и украинском языках за подписью злополучного коменданта города фон Кнаака. Последний обещал поймать «преступников», грозил расстрелом за их укрывательство или недонесение немецким властям. Местная газетка сообщила о том, что «при попытке к бегству» были убиты трое большевиков. Такими трафаретными сообщениями пестрели обычно все газеты желтоблокитной незалежной Украины.
Конечно, все понимали по-другому. Под этой стереотипной формулировкой скрывалась дикая расправа с людьми без суда и следствия. Истинные виновники взрывов так и не были обнаружены. И немцы, и их подручные петлюро-гетманские отщепенцы прекрасно понимали, что артсклады были взорваны большевиками. И в этом они не ошиблись. Все же немцы никак не могли понять, как могли проникнуть туда большевики в то время, когда склады довольно тщательно охранялись немцами.
Это обстоятельство озадачивало всех.
В последующие дни одиночные взрывы продолжали иметь место все реже и реже. Наконец, они и прекратились. Оцепление района взрывов было снято.
Не лишне будет заметить, что еще до взрывов в течение многих тихих вечеров были слышны отдаленные звуки артподготовки как со стороны левобережья Днепра, так и правобережья. Немцы-оккупанты вкупе с петлюро-гетманскими головорезами-гайдамаками артиллерийским огнем сносили села, усмиряя непокорных крестьян.
Со своими друзьями детства, демобилизованными молодыми солдатами, я направился к месту взрывов. Здесь мы собрали много латунных разнокалиберных чашек. Дома мы их почистили до блеска, вывинтив предварительно капсули. Эти чашки вполне заменили кувшины для цветов и стали служить мирным украшением квартир. Многие ребята и взрослые, собирая неразорвавшиеся снаряды, не знали, как обезвредить их. В результате были несчастные и к тому же прискорбные случаи: многие остались без глаз, рук и ног, другие были убиты.
В городе начались повальные облавы. Под видом установления порядка и виновников взрывов арестовывались люди, заподозренные в сочувствии большевикам. Оставаться в городе было опасно. Мне пришлось снова покинуть Черкассы, уехать, вернее, пробираться в Москву с таким расчетом, чтобы недели через 2 – 3 вернуться обратно. Это было не так просто и, как всегда, сопряжено с большим риском.
Сидя в вагоне в ожидании отхода поезда, я заметил рыжебородого смотрителя Черкасского арестного дома, одетого в штатском с котелком. Он искал большевиков, освещая карманным электрическим фонариком лица пассажиров. За ним плелось несколько гайдамаков из из Мiйськой варти. Я успел незаметно ускользнуть и очутился за товарными вагонами, стоявшими на другом пути. Когда пассажирский поезд тронулся, я вскочил на подножку и пробрался в вагон.
И на участках Черкассы – Гребенка – Бахмач – Гомель, занятых немецкими оккупантами, пассажиры то и дело шепотом рассказывали друг другу о происшедших взрывах артскладов в Черкассах. Внимательно и волнуясь слушали они под стук колес поезда новость, исходившую из вполне достоверных правдивых источников.
Все слушатели оценивали это событие как исключительно смелый подвиг, отдавая должное несгибаемым большевикам, стремящимся установить новый общественный стой, где не будет экспроприаторов и тунеядцев.
И.Соголов-Сольский
член КПСС с 1925 года
п/б номер 00363831
18 октября 1960 года
Москва – Вешняки
Детская ул., д 12