Народный дом в Черкассах (1902–1918гг.)
(Из воспоминаний)
Зав. Черкасским Облархивом
При сем прилагаю Вам маленькое приложение к материалу «Народный дом в Черкассах 1902–1917гг.», кот. я Вам переслал. Пожалуйста, приобщите.
Итак, я вам переслал материал о Народном доме. Меня крайне поражает то обстоятельство, что вы отделались молчанием и не сочли нужным, даже с чисто формальной стороны, сообщить мне о том, что материал Вами получен, и хотя бы поблагодарить. Не знаю, чем это объяснить. Получается как-то нехорошо. Тем более, когда мной подготовлен уже материал о праздновании 1 мая в Москве в 1918 году, участником которого я являлся.
На очереди материал об обструкции, имевшей место в Большом театре в феврале 1918г. в Москве, о работе Укроста-Ратау в Черкассах за время 1920–1923гг. и о мн. др.
Я буквально не знаю, следует ли всем этим заняться или нет.
Прошу Вас все же сообщить Ваш отзыв относительно материала о Народном доме. Представил ли он для Вас интерес или нет.
С уважением
Иосиф Ионович Соголов-Сольский
5 марта 1961г.
г.Москва Ж 395, Детская ул. Д. N12
Начальнику Черкасского областного архива
Глубокоуважаемая тов. Попова!
Посылаю Вам материал о Народном доме в Черкассах в предреволюционный период (1902 – 1918г.г.). Я постарался охватить (осветить) все то, что было связано с Народным домом.
В сентябре 1960г., будучи в Черкассах, я передал музею (краеведческому) довольно краткий материал о Народном доме.
Вам пересылаю более обстоятельный материал. Даже прилагаю и свой рисунок: как выглядел внешне Народный дом.
По-моему, рисунок правильно отображает действительность.
Если пожелаете, ознакомьте с материалом т. Андрущенко и Вл. Новикова (старых большевиков).
Получение сего прошу подтвердить.
С глубоким уважением
И. Соголов-Сольский
25 янв. 1961г.
И.Соголов-Сольский
Народный дом в Черкассах
(Из воспоминаний)
Первое января 1901-го года – конец XIX-го и начало ХХ-го века было встречено в Черкассах дружным перезвоном колоколов церквей и монастырей, торжественными богослужениями и литургией в Соборе.
Состоялся и Крестный ход. Шествие открывал Соборный ход, затем шло рядовое духовенство: диаконы, протодиаконы с кадилами, за ними – священники и настоятель собора протоиерей Ковалев.
Духовенство было облечено в серебряных и золоченых ризах. В руках сверкали массивные кресты с распятием из чистого золота. Бросалось в глаза большое количество хоругвий и изображений святых – апостолов и угодников.
Хоругви были укреплены по мере их тяжести на одном или на трех длинных древках. Огромная толпа шла позади. Впереди процессии – трое заядлых монархистов несли огромный портрет «Государя Императора, Самодержца Всероссийского Николая Второго» в большой широкой позолоченной раме.
Как всегда в таких торжественных случаях Крестного хода или пышных похоронах, городовые с помощником пристава Сикорским во главе расчищали дорогу от извозчиков, ломовиков и ассенизаторов. Городовые следили за тем, чтобы все прохожие с приближением процессии вовремя снимали шапки, картузы.
Если кто по той или иной причине не успевал снять головной убор или случайно зазевался, то в этом случае городовой самым беспардонным образом ребром ладони с силой ударял прохожего по шее так, что головной убор сам слетал с головы.
«Спаси, Господи, люди твоя...» – неслось по богохранимому граду Черкассы. Толпа, принимавшая участие в шествии, была настолько наэлектризована, возбуждена патриотическими монархическими чувствами, что готова была по первому сигналу устроить погром, броситься грабить магазины и дома инаковерцев... Они не прочь были обагрить свои руки кровью евреев, своего православного бога Иисуса и его Богоматерь Марию с их апостолами... На крещатике и базаре, находившихся на Соборной площади, все магазины, рундуки были закрыты заблаговременно. Но все обошлось благополучно.
После окончания Крестного хода верующие спешили в домы свои, где их ожидала изрядная выпивка и праздничный стол, полный яств. Настроение Черкасских грабарей было исключительно приподнятое. Черкасская Городская дума состояла, в основном, из грабарей.
И вот, в пылу «возвышенных» чувств, они решили щегольнуть подачкой населению: открыть для прислуги, пожарных и прочих «смердов» Народный дом. Правда, такие Народные дома открывались и в Петербурге.
Гласные Черкасской Городской думы решили от столицы не отставать. Мы, мол, не лыком шиты и умеем лицом в грязь не ударять – хвалились некоторые. И постановили на очередном заседании Городской управы открыть в городе Народный дом, выделив для этой цели пустующий участок земли, граничащий с усадьбой грабаря Гребенюка, что по Бульварной ул. (ныне ул. Жовтня), 182. Построить деревянное помещение со сценой, суфлерской будкой, зрительным залом на 250 мест, и чтобы галерка была мест на 50. Помещение Народного дома решено было передать на попечение милых дам-патронесс. Общество Трезвости, в ведении и на попечении которого были две чайные: одна напротив казначейства (угол Урицкого и Свердлова ул.), другая – у пристани. Хлопоты, связанные со строительством этого помещения довольно «галантно» принял на себя тогдашний воинский начальник – полковник Масютин. Последний был весьма заинтересован в дополнительном для Воинского Присутствия помещении. (Черкасское Уездное Воинское Присутствие помещалось на углу Смелянской и Бульварной ул. – угол Комсомольской и Жовтневой ул., где теперь находится Областная милиция).
Через какие-нибудь два года помещение для Народного дома было готово. Внешне оно было похоже на длинный амбар, по мнению одних. Другие считали, что это помещение напоминает эскадронную конюшню. И те, и другие, конечно, были правы. Стены были заштукатурены и побелены как внутри, так и снаружи. Пол был устлан обычными простыми кирпичами, на которых были установлены длинные скамейки без спинок. Места не были отмечены. Посередине был широкий проход в полтора – два аршина. На стенах были пронумерованы ряды. На фронтоне сцены красовалась суфлерская будка, за которой в углубленном месте были расставлены скамейки для оркестра, а сверху загорожено барьером в целях предосторожности, как и во всех «порядочных театрах». За сценой были устроены из досок две довольно примитивные уборные, где артисты должны гримироваться, переодеваться. Одна уборная – для женщин, другая – для противоположного пола.
Во дворе были установлены качели, карусели с ящиками и, так называемые, «гигантские шаги». В центре двора было отведено место для музыкантов. Далее была подготовлена площадка для танцев и разбит небольшой скверик с аллеей вокруг. И двор, и скверик были обнесены забором, через который с легкостью и с разбега перелезали босоногие ребята.
В воскресные и праздничные дни в Народном доме устраивались гулянья. Еще с полудня сюда сходилась праздно одетая рабочая молодежь и свободные от нарядов солдаты, расквартированные в Черкассах – 173-го Каменецкого и 174-го Ромёнского пехотных полков.
В эти дни во дворе Народного дома часто играла музыкантская команда 173-го пехотного Каменецкого полка под управлением старого капельмейстера Горалика.
Помимо маршей, музыканты исполняли классические произведения лучших русских и иностранных композиторов: Глинки, Баха, Вебера, Верди, Римского-Корсакова, Даргомыжского, Чайковского, Мусоргского, Гуно, Делиба, Листа и мн. др., прославивших мировое музыкальное искусство.
Часто можно было здесь видеть местных любителей музыки, которые специально приходили в Народный дом отдохнуть от мирской суеты, насладиться звуками великого творчества незабываемых любимых композиторов.
Оркестр пользовался большим заслуженным успехом среди слушателей. И неудивительно: четыре года продолжалась военная служба рядового, музыкантская команда поистине была хорошей школой, откуда по окончании срока службы выходили хорошо сложившиеся оркестранты.
Однажды нами было обращено внимание на то обстоятельство, что в оркестре почему-то на сей раз оказался лишь один геликон. А где же остальные музыканты, игравшие на этом однотипном духовом инструменте? Не заболели ли они? Или, может быть, что-нибудь другое стряслось: попали на гауптвахту?
- Ну, – подумали мы, – сегодня уж придется послушать все примитивное...
Однако, мы ошиблись. При исполнении увертюры к опере «Руслан и Людмила» Глинки, где доминирует исключительно беглый темп исполнения, оркестр сопровождал этот простой деревенский крепыш, смуглый солдат-молдаванин, обвитый через плечо большим медным инструментом – геликоном! Его игра вызвала шумный восторг присутствующих, которые тесным широким кольцом охватили площадку музыкантов. У этого солдата не было отбоя от публики, каждый стремился от всей души крепко-крепко пожать руку талантливого исполнителя.
Одно время в помещении народного дома проходили собрания рабочих (1905 – 1906 г.г.). Однако, Народный дом так или иначе не мог вместить всех рабочих, желавших попасть туда. Поэтому собрания, митинги рабочих переносились на площадь (бывш. 1 мая), которая была расположена за забором Народного дома. Эта площадь служила местом военных занятий учебной команды 4-го батальона 174-го пехотного Ромёнского полка, казармы которого были расположены почти рядом – на территории и в помещениях нынешних складов табачной фабрики (угол Комсомольской и Ильина ул.).
Солдаты, будучи в строю, не всегда держали равнение на господ офицеров. Их глаза были устремлены к рабочим, как бы выражая чувства солидарности. При команде «вольно», «оправиться», «можно закурить» – подходили рабочие и вступали с солдатами в разговор. Офицеры, проводившие ротные занятия, не вступали в конфликт с рабочими и держались вполне корректно.
Митинги рабочих недолго продолжались. Это объяснялось тем, что сюда, на площадь, хотя и с опозданием, прибывал наряд полиции во главе с помощником исправника сатрапом Саенко. Рабочие разгонялись, задерживались «смутьяны», среди которых выделялся Исаак, он же Борис, Ройзенман. Бывало, городовые привезут его в 1-ый полицейский участок, отлупят, а назавтра Черкасский уездный исправник Солтык и выпустит его «за отсутствием политических улик».
В годы укрепления Советской власти в Черкассах бывш. исправник Солтык заслуженно пользовался терпимостью. По настоянию тов.Ройзенмана Солтыку была предоставлена должность делопроизводителя при Черкасской милиции.
Исаак Ройзенман, член КПСС с 1902 года, был человеком выше среднего роста, полный, здоровый физически. Работал кочегаром на табачно-махорочной фабрике А.А.Зарицкого. Это он, Ройзенман, давал гудки, призывая рабочих бросать работу, так как объявлена забастовка. Резкие, продолжительные, с завыванием гудки Ройзенмана были слышны почти на всех предприятиях широко раскинувшегося города. Рабочие махорочных фабрик Дунаевского, Табаровского и Летичевского гвоздильного завода, чугунно-литейного завода Гроссе, лесопилок Гинзбурга, Верменского и др., мукомолен Гринблата, Березинского, сахарного завода и пр. бросали работу и направлялись к Народному дому.
Снова полным-полно людей. Слышно в обращениях друг с другом святое слово «товарищ». Снова раздаются горячие призывы к свержению самодержавия на импровизированной трибуне (ящике или бочке) звучит голос Исаака Ройзенмана...
- Полиция! Полиция! – раздается по цепи. Исаак Ройзенман «переключается» на экономическую тему: «Зарицкий не обеднеет...Кровь с носа! Пускай прибавит по 30 – 40 коп. в день каждому рабочему, каждой работнице... Скажите, пожалуйста, что для Зарицкого составляет эта мелочь при своих миллионных тратах? А? А Гринблат? А Табаровский, а Верменский? Они что... хворы прибавить?..”
Слыша такие невинного характера речи, полиция оказалась в нерешительности.
- Р-р-разойдись! – раздался грозный приказ помощника исправника Саенко.
- Р-р-разойдись! – вторили ему городовые, расталкивая рабочих.
- Нестеренко взяли! Исаака захватили легавые! – раздались тревожные голоса.
- Давай отобьем! – призывали другие.
Толпа навалилась на городовых. Отбили. В который раз!
Тем временем на площади военные занятия «не клеились». Солдаты находились как бы в оцепенении. Солдаты были возмущены действиями полиции.
- Ряды сдвой!... Отставить!... С колена пальба, пли!... Отставить!... По-ефрейторски на кара – ул!... Отставить!...
Слышны были отовсюду команды с раздражением ефрейторов, младших унтер-офицеров... Вяло, неуклюже получалось все.
- Повзводно в колонну, равнение на высокий тополь... Шагом арш! Правое плечо вперед! Прямо! Ать, два, три, четыре...
Эта учебная команда раньше времени закончила занятия и ушла в казарму с пением и присвистом. Вслед за нею ушли и роты 4-го батальона. Только ветерок и разнес примитивные, бессмысленные солдатские песни: «Косовечка, да косовечка, да косовечка, да косовцо!» «Соловей, соловей тёх, тёх, тёх! Канареечка жалобно поет!» «Три деревни, два села, восемь девок – один я! Куда девки – туда я!»
Снова утро. Опять те же будни. Военные занятия проводятся во дворе народного дома. И здесь то же чучело, набитое соломой, что и на площади.
- Коли! – приказывает ефрейтор.
С протяжным криком «ур-р-ра!» бежит солдат и колет штыком. В другом месте стоит пристрельный станок-треножник. На нем – винтовка. Копошится солдат. Слышна команда унтера: «Прицел – воробей, что на крыше (Народного дома) справа...Пальба – пли!» Воробушка не стало. На скамейке разместился взвод. Идет урок «словесности». Занятия ведет старший унтер-офицер.
- Кто такой есть Николай Вторый? – вопрошает он рядового.
- Ну, отвечай нашенским русским языком, – не унимается старший унтер.
И знает как будто солдат, понимает, да никак не свяжет слова, чтобы ответить. А не так ответишь – унтер в рыло заедет... А не то, хохот неудержимый раздастся... Беда!
90 процентов неграмотных
5 процентов – малограмотных.
Такова Русь... И стыдно, и больно!..
Ежегодно осенью после окончания всех полевых работ юноши, достигшие 21-го года, уже считались людьми зрелого возраста. Они подлежали призыву в царскую армию. Со всего уезда тянулись вереницы подвод с призывниками, волостными старшинами, сельскими старостами и писарями в Черкасское Воинское Присутствие. Вся улица подле Присутствия и Народного дома была запружена подводами, лошадьми, людьми. Невероятный гомон стоял здесь: плач с причитаниями жен, матерей, ржание жеребцов, пиликанье гармошек и традиционное: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья», – заполняли воздух.
С перерывами в час – два выходили из Присутствия волостные старосты, становые приставы и писаря с длинными списками и выкликали призывников на жеребьевку, на военно-медицинский осмотр. Как всегда, в эти дни одни предприимчивые люди продавали водку из-под полы, другие – закуску. Подле Народного дома были расставлены столики со сладостями. На жаровнях жарилась соленая рыба. Здесь можно было купить бублики, бублички, сдобу, конфеты.
По существовавшему тогда Положению, призывники, где бы они не находились, – в России или за границей, – обязаны были проходить призыв исключительно по месту рождения. За этим следили все мещанские Управы, у которых юноши состояли на учете.
Среди призывников можно было встретить немало рабочих из различных промышленных центров. Наша Жаботинская волость славилась своими коренастыми юношами – шахтерами, работавшими на Донбассе. Они славились своей общительностью, сознательностью. Жаботинцев всегда окружали люди, с интересом слушали рассказы о шахтерской жизни. Фомка, шахтер-гармонист, играл, а его друзья пели шахтерские песни. Как хороша была песня: «Товарищ, не в силах я вахту стоять, – сказал кочегар кочегару».
По окончании срока военной службы шахтеры снова возвращались в свои шахты.
Лежит парень на сене на подводе и заунывно тянет: «Ой, дари мне копеечку, щоб я задавився, щоб я забарився, щоб зо своею жiнкой на нiч не сварлився...” Другие затянули: «Ой, на гори та й жнеци жнуть»... Это поют ребята из мошен, свiдовок... Слов нет! Хороша песня! Как будто у каждой волости свой круг песен... сумних, веселых.
Лихо пускаются ребята в пляс, когда раздается голос: «Гоп моi гречаники, гоп моi мили... Гому моi гречаники досi не поспiли...» Разве можно передать все то, что творится в дни призыва? Почему плачут родные, отправляя на призыв своих детей, мужей? Не радостна была царская служба. Не служба была, а сплошная каторга. Что ждало солдата после военной службы, длившейся 4 года в пехоте, 5 – в кавалерии, 6 лет – во флоте. Снова нужда, нищета, голод...
В Народном доме происходила перекличка призывников, отправка в собор для принятия присяги на верность царю.
В Народном доме происходила разбивка призывников на группы по роду войск. Оттуда с унтер-офицерским составом во главе принятые для прохождения военной службы отправлялись во все концы необъятной Российской империи.
В дни смерти основателя и вождя Всемирной еврейской реакционной сионистской партии доктора Герцля (1904г.) в Народном доме состоялось траурное собрание местной буржуазии. Здесь были фабриканты, купцы, торговцы, лесопромышленники, мелкие лавочники, ремесленники и прихлебатели. Здесь все, подняв руки к Востоку, давали клятву быть верными проводниками сионистских идей.
В Народном доме проходили сборища банд Черной сотни – членов «Союза русского народа». Здесь раздавались речи, главным образом, погромного характера, призывы к борьбе с «еврейским засильем», крамолой и рабочим движением. В состав этого монархического союза входили досточтимые пастыри, архипастыри и пасомые: грабари, дворяне, коих легко было отличить от всех «смертных» тем, что они носили форменные фуражки с красным околышком (без кокард), и представители уголовного элемента, ютившегося на «Казбеке» (северный район от нынешней пожарной каланчи) и «Мытнице» (юго-запад от пристани).
Членами этой монархической организации состояли директор мужской гимназии Леплинский, часть учителей, чиновники (не все!), чины полиции и др. (Исправник Солтык исключается. Он был татарин. Дети его – два сына и две дочери – формировались либерально.)
Члены «Союза» носили в петлицах эмалированные жетоны с изображением трехцветного флага.
В дни сборищ в Народном доме на сцене вывешивались портреты государя императора Николая кровавого и его августейшей супруги, государыни-императрицы Александры Федоровны (Алисы Гессенской). За обширным столом восседали местные «идейные» главари «Союза», которые проводили свои сборища.
Насколько тупыми, безмозглыми, пустыми людьми были эти реакционеры! Достаточно будет привести хотя бы один эпизод.
Летом 1907г. ожидался приезд в Черкассы из Киева махрового черносотенца Совенко. Местные монархисты решили встретить его с большой помпой. Они облачились в свои праздничные одеяния – костюмы и, захватив с собой дубинки, (толстые массивные дубовые палки) направились к Народному дому, к месту сборища. Грабарь Дробот нашел, что ему к лицу, пожалуй, лучше всего подойдет красная верхняя рубашка, которую ему сшил в спешном порядке портной. Так Дробот и поступил. Надев эту рубашку и накинув пиджак, он надушился духами «Ралла» и отправился встретить дорогого гостя. Грабарь Дробот, возможно, и не знал, что верхние мужские красные рубашки носили революционеры, что красный цвет служил символом революции. Тем временем черносотенцы стояли на улице и во дворе Народного дома, болтая; некоторые дубинками ковыряли землю, разрисовывая различные порнографические этюды; другие рассказывали пошлые анекдоты.
Как всегда, день выдался жаркий. Настроение было приподнятое. От этих пошлостей пошел неудержимый смех, чуть ли не до слез. «Почтенные» люди из задних карманов сюртуков вынимали носовые платки, вытирали усы, глаза, лысину, шею... Офицеры в отставке рассказывали о былом: об участии в турецкой кампании, о подавлении «боксерского» восстания, о том, как они хватали китайцев за косы, а казаки своими острыми шашками сносили головы несчастным... Смакуя по-старчески, слушали россказни о комфортабельных публичных домах в Харбине, но ни слова не упоминали о Русско-Японской войне.
Чины полиции своим недремлющим оком рассматривали все «вокруг, да около», позванивая шпорами. Каждый из них, со своим толстым брюхом, старался доказать другому, что он обладает лучшим собачьим нюхом и что он видит всех и все насквозь. Да! Насквозь!
- Подайте мне только жидка, и я сразу определю, кто он и чем он дышит, – хвалился помощник исправника Саенков. (Кстати, в 1910 или 1912г. Саенко был переведен в Бердичев полицмейстером!) Неудержимый ноздревский хохот охватил окружающих. Крепче, громче всех хохотал сам Саенко, переходя с нижней октавы вверх до фальцета и обратно вниз.
Время быстро прошло. Показалась из-за угла карета. Приехал долгожданный гость. Все подобострастно обступили его. Посыпались по адресу гостя елейные комплименты. Вдруг почтенный гость с негодованием рявкнул, тыча на Дробота пальцем: «Это еще что за образина?» Все ахнули, разинув рты. Дробот покраснел, как пригитивишка. Некоторые ему подмигнули. И ничего другого Дроботу не оставалось делать, как ретироваться под улюлюканье своих единомышленников. Дабы рассеять плохое настроение гостя, городской голова, грабарь Гаркавенко, как бы невзначай, заметил на сюртуке гостя волос. Сняв этот волос, Гаркавенко обвел его вокруг своих и гостя глаз и многозначительно произнес: «Э, батенька, так это вы с кем, с блондиночкой или с брюнеточкой?» Тут некоторые прыснули со смеху, подкручивая усы, поглаживая бороды. Гость ринулся вперед и в сопровождении Гаркавенко направился в помещение Народного дома. За ними двинулась и черносотенная свора. Двери закрылись. Городовому было приказано никого не впускать.
У дверей собралась детвора. Поднялся шум.
- Што вы тут громко разговоры разговариваете? Што вы не знаете, што тут надо стоять мовчки? Вы только мешаете господам дела решать, – поучительно наставлял городовой.
- А ну, марш отсюда, пока ухи не накрутил.
- Оселедець, оселедець! – послышалась ругань разбежавшихся мальчишек. – Легавый! Оселедець! – Так дразнили городового.
Грабарь Петр Черный оказался довольно-таки предприимчивым человеком. Построил он двухэтажный дом на Парадной уг. Александровской ул. (ныне уг. Шевченко и Маркса ул., где помещается теперь Споживспiлка – остановка автобуса на Сосновку). Верхний этаж Черный сдал внаем Черкасскому уездному полицейскому управлению. Внизу Черный открыл блестящий магазин «колониальных товаров». Все это для Черного было недостаточно. Черный жил на Парадной улице в большом каменном доме. Черный построил для себя во дворе флигель, куда и перешел жить, а дом с улицы он переоборудовал (1912г.), пристроил огромный зал и предложил Предводителю дворянства открыть Дворянское собрание у него в доме. Предводитель согласился. Предводитель оказался не в убытке. Клуб Дворянского собрания был надлежаще обставлен: коврами, люстрами, мебелью, рестораном.
Здесь уже проводились все монархические сборища. Играла военная музыка. «Резались» в карты. В кабинетах устраивались пьяные оргии.
Снаружи у подъезда висели два фонаря. Такие же два фонаря, как у Яшки в заведении на Лесной улице.
В настоящее время в этом здании бывш. Дворянского собрания размещена хирургическая больница.
Местная Дума считала, что Народный дом будет служить только интересам буржуазии. Однако, революция 1905 – 1906г.г. опрокинула эти расчеты.
При Народном доме открылась воскресная школа (1907г.), привлекшая большое число слушателей, одним из которых был пишущий эти строки. Но, вследствие политической неблагонадежности лекторов, полиция школу закрыла. Главный контингент слушателей состоял из рабочих разного возраста, различных профессий. Преподавался русский язык и арифметика. В частности, русский язык вел Николай Николаевич Ляшко, находившийся в Черкассах под надзором полиции. Николай Николаевич как бы между прочим, невзначай говорил, что с поражением революции и установлением реакции не следует вешать носа. «Наш успех, – говорил он, – впереди!» Золотые, настоящие ленинские слова были доведены до нас...
Внешне тов.Ляшко старался походить на Горького: такая же черная фетровая шляпа, запущенные длинные волосы, усики, черная рубашка, подпоясанная шнуром с кисточками, те же сапоги. Лицо только было оспенное. Тоже бродил по югу России. Тоже работал: пекарем, кондитером, грузчиком...
Николай Николаевич снимал комнату на Смелянской ул., 54 (ныне – Комсомольская ул., 96 во дворе, во флигеле). Много часов подряд, а иногда всю ночь просиживал он за столом, все писал и писал, закуривая... Женился на местной пианистке Быковской. Позже был из Черкасс выслан. Тов. Ляшко несомненно принимал участие в дни установления и укрепления Советской власти. Как писатель тов. Ляшко состоял членом Союза Советских писателей. Его перу принадлежат «Сладкая каторга» и мн. др. произведения.
Изредка в Народном доме выступали жонглеры, акробаты, фокусники и пр. гастролеры. В 1909 – 1910г.г. играла украинская труппа Сагайдачного. Наиболее передовая, сознательная часть рабочей молодежи, среди которых были и репрессированные полицией, в связи с провалом очередной нелегальной сходки, в пустовавшем флигеле на Смелянской ул.,д.54 (ныне Комсомольская ул., д.96), как, например, Саша Смирнова- Бирюкова и др. правильно считала, что, несмотря на поражение революции, необходимо неустанно продолжать борьбу с царским самодержавием и его эксплуататорским строем всеми легальными и нелегальными возможными средствами. Они не ошиблись, когда пришли к заключению, что для работы среди масс следует использовать сцену Народного дома. Решено – сделано! Был создан кружок любителей украинского народного театрального искусства, в состав которого вошли молодые рабочие и работницы: Евгений Палиенко, Андрей Богун-Гороховский, кузнец Гришок, Киркича, Саша Смирнова-Бирюкова, братья Иван и Петр Сокольские, Михаил и Гаша Педько, братья Васюки, Миша Полторадня, Поля Городецкая, Петр Больботенко, Катя Сухарева, Григорий Деньга, Иван Кизенко, Куликов (имя его забыл, в 1919 г. расстрелян деникинцами) и др. Получив согласие «милых дам»-попечительниц общества трезвости, эта замечательная рабочая молодежь приступила к делу. Своими руками они привели сцену в порядок: были нарисованы и сделаны декорации различных видов – хаты, двора, села и пр. Сшиты костюмы чисто украинского характера, закуплены были большие керосиновые лампы с рефлекторами, поскольку в Черкассах не было еще электричества. Белили стены, мыли полы и усиленно проводили репетиции. Работа продолжалась беспрерывно, так как для каждой пьесы требовались соответствующие костюмы, декорации. Наконец, в городе появились афиши, отпечатанные в типографии Ганиодского («с разрешения и дозволения начальства» – крупным шрифтом), оповещавшие население города Черкассы и его окрестностей о том, что в воскресенье, такого-то числа, месяца, года в 8 часов вечера в помещении Народного дома состоится такой-то спектакль.
Трудящиеся города были весьма обрадованы этими сообщениями.
Для музыкального сопровождения спектакля была приглашена группа из пяти человек – свадебных музыкантов под руководством старика-скрипача Бориса Полякина.
Следует особо отметить, что здесь на второй скрипке играл его сын Мирон Полякин, ставший затем мировой известностью. Это он, Мирон Полякин, объехал с концертными выступлениями страны Европы и Америки, а в последнее годы своей жизни состоял профессором Ленинградской и Московской консерваторий.
Вскоре репертуар Народного дома обогатился такими народными пьесами, как, например, «Хмара», «Наталка-Полтавка», «Кармелюк», «Назар Стодоля», «Наймичка», «Знедолени», «Ой, не ходи, Грицю, та й на вечiринци», «Шельменко-денщик», «Бесталанна», «Дай сердцю волю – заведе у неволю», «Про що тирса шелестила», «Жидiвка-вихрестка» и мн. др.
Успех любительского коллектива был настолько велик, что спектакли пришлось ставить уже дважды в неделю: по субботам и воскресеньям.
В эти дни можно было наблюдать, как со всех сторон улиц города, и не только города, но и из близлежащих сел: Василицы, Дахновки, Русской поляны, Змагайловки, Панского шли люди в одиночку, группами, семьями в Народный дом в полной уверенности, что именно здесь они найдут чувства гордости за свой родной украинский забитый народ, не склонивший головы...
Долгими несмолкаемыми аплодисментами, выкриками фамилий исполнителей: «Саша Смирно-о-ва! Палиенко! Гороховьский! Педько -о-о! Гришoк! Гаша!» – награждали зрители своих сограждан-любителей. Что-то невероятное творилось в зрительном зале! Много раз занавес подымался, опускался. Но, всему бывает предел. Устали исполнители, устали и зрители, а утром рано на работу.
Отрадно было то, что зрители точно преображались, выходя из Народного дома. Они чувствовали прилив новых сил, бодрости, смелости, если надо, – для новых грядущих боев, для новой лучшей жизни!
Важно особенно и то, что после спектакля зрители говорили о содержании спектакля, делились впечатлениями не только по дороге домой, не только дома, в среде семьи, но и в обеденные перерывы на предприятиях. Молодежь старалась петь песни так же слаженно, красиво, задушевно, как исполнители в Народном доме. Молодежь училась танцевать так, как исполняли в Народном доме танцоры – братья Сокольские и др. Молодежь училась мстить за народ так, как мстили сподвижники Назара Стодоли...
И в этом отношении – революционного воспитания отсталой массы – Народный дом себя оправдал.
Было бы ошибочно считать, что работа любителей проходила гладко, без препятствий или перипетий. Бывали перерывы в постановке спектаклей по вине полиции. Дело в том, что охранники, бывавшие в Народном доме, доносили полиции о политических настроениях зрителей, в связи с исполнением любителями тех или иных ролей или произнесением двусмысленных фраз. Были случаи, когда старшие городовые – Течин, Мякота – приходили на квартиры и арестовывали Андрея Богуна-Гороховского, Гришка, Киркичу за то, что они произносили с интонацией те или иные слова, хотя эти слова были допущены, разрешены цензурой. Много усилий приходилось прилагать к тому, чтобы освободить любителей из лап полиции.
Любительский кружок, возглавляемый молодым рабочим-самородком, актером и режиссером Андреем Гороховским, значительно обогатился опытом работы. Нередко во время действия спектакля то тут, то там слышны были всхлипывания отдельных зрителей. То тут, то там заметно было, как зрители взволнованно вытирали невольно выступившие слезы. Настолько глубоко, проникновенно, до самого сердца доходили выразительные слова, покоряющая игра исполнителей. Все это говорили за то, что любительский коллектив много работал над собой, отшлифовывая и оттачивая каждое слово, каждое движение, отыскивая более интересные, более выразительные формы.
Творческий успех любительского коллектива вышел за пределы стен Народного дома. Саша Смирнова-Бирюкова, Гришок, Киркича (Юрок Киркиченко), братья Иван и Федор Сокольские (Соколовы), Михаил Педько, Полторадня, Деньга – были приняты в украинские труппы в качестве профессиональных актеров, неся в города, местечки Украины, Сибири зерна правды и надежды. Эти зерна нашли благодатную почву, и они дали обильные всходы в дни Великого Октября!
Сбылись мечты великого украинского народа! В область прошлого ушло все то, что угнетало, давило, душило, тормозило движение вперед.
Растет, крепнет и, как цветы, расцветает наша Родина, а с ней – печать и все виды народного искусства. Все они с честью служат народу, сбросившему оковы рабства, нищеты, недоли.
В годы 1-ой империалистической войны 1914 – 1917г.г. в Народном доме помещались ополченцы.
В 1918 году, в дни гетманщины здание Народного дома было снесено.
янв. 1961г.
Иосиф Ионович
Соголов-Сольский
Москва, Вешняки
Детская ул., д.12
***
В завершение материала, посвященного Народному дому, в порядке некоторого уточнения прибавлю след.:
В 1910 г. произошла передислокация войск Киевского Военного Округа. 173-ий пехотный Каменецкий и 174-ый пехотный Рамёнский полки, входящие в состав 44-ой армейской дивизии, оставили г.Черкассы. В город вступил 167-ой Острожский полк. Если во дворе Народного дома в праздничные и воскресные дни музыкальная команда 173-го пехотного Каменецкого полка под управлением капельмейстера Горалика в своем полном составе радовала трудящихся, то, в этом отношении, командир 173-го пехотного Острожского полка полковник Кадомский оказался человеком более сдержанным. Музыкантская команда этого полка со своим капельмейстером Зисерманом выступала довольно редко.
Так же редко в свое время выступала музыкантская команда 174-го пехотного Ромёнского полка под управлением капельмейстера Якова Гордона. Об этом в своем материале я случайно не упомянул. Дело в том, что Гордон выступал, главным образом, в саду театра Ярового (ул. Урицкого, где теперь помещается кинотеатр). Гордон пользовался неизменным успехом у Черкасских богачей, а особенно у мелкой буржуазии, которая его буквально боготворила. Но было бы неправильно обойти и тот факт, что все же на бульваре подле тюрьмы (у обрыва над Днепром) его команда (я имею в виду Гордона) в небольшом составе под управлением фельдфебеля Задорожного (баритониста) все же выступала. Поскольку подробное изложение музыкальной и театральной жизни дореволюционного г.Черкассы нe вошло в тему Народного дома, то на этом я и заканчиваю. Пусть меня извинят читатели, что я так мало осветил работу любительского рабочего театрального кружка Народного дома. Я надеюсь восполнить сей пробел в том случае, если приеду в Черкассы отдохнуть хотя бы на месяц. Я мог бы обогатить материал фотоснимками. Будем надеяться.
И.Соголов-Сольский
5 марта 1961 г.