Мой путь в Израиль

«Tот же, у кого есть вера —

наследует вечную молодость», -

сказано в жертвоприношении Авраама.

И у меня была Вера!

...В замке Шенау, под Веной, нам, возвращавшимся на Родину, говорили: «Не удивляйтесь, когда увидите аэропорт Лод в огнях иллюминации. Отсутствие светомаскировки в условиях войны свидетельствует о силе нашей Армии Обороны».

И мы с борта воздушного корабля, действительно, увидели море света внизу, на нашей земле. Это было потрясающее зрелище! В жизни мне выпало всякое: и безмерное горе, и радости!... Но, ей Богу, трудно с чем-либо сравнить душевный порыв находившихся на борту «Боинга», побежавшего по израильской земле. Раздались возгласы, аплодисменты. Поздравляли один другого, целовались, плакали...

Мы вылетели из Ленинграда 17-го октября, вскоре после начала войны Судного дня. В «Правде» и в других газетах читали, по радио слышали о разгроме израильской армии, о разрушенных городах. И даже смотрели «документальные» кадры кинохроники... А тут, на-тебе, столичный аэропорт принимает самолеты репатриантов; принимает празднично принаряженный, весь в огнях.

Вспомнились годы войны СССР против маленькой Финляндии. В подвальном помещении красного уголка показывали кинофильмы. Кругом, в огромном городе на Неве, светомаскировка. А во все поглощающем мраке звучали — с экрана — марши: «Если завтра война...».

С финнами «покончили» в несколько месяцев. А вскоре пришла война еще более страшная, унесшая десятки миллионов жизней.

Над моим письменным столом — портрет брата Якова: бледное, задумчивое лицо; умные, встревоженные глаза… За что он, проживший немногим более двадцати лет и не познавший человеческих радостей, отдал жизнь? За что проливали свою кровь другой мой брат — Илья, мой отец, братья отца?

За что отдали свои жизни четверо близких мне родных?

За то, чтобы мы, пережившие ужасы Второй мировой войны и ленинградской блокады, боялись говорить, о чем думаем, с детьми, потому что все в доме прослушивается?

Конечно, нет! Но ИХ обманывали при жизни, ИХ предали после смерти.

А вместе с ними и нас, живых мертвецов…

В Ленинграде остались братья и сестры, брат и сестра отца, друзья, частица меня самого…

Грустно.

Грустно оттого, что не ведаешь, когда встретишься с близкими. И встретишься ли с ними когда-нибудь.

Грустно от сознания того, что далеко не каждый сегодня — да и завтра тоже — наберется смелости пойти в ОВИР.

Я собрался было подать заявление в ОВИР в 1972 году, сразу по получении вызова. На семейном совете обсудили что и как. И вдруг телефонный звонок.

—Винокуров?

— Да. С кем имею честь разговаривать?

— Неважно.

Я положил трубку на рычажок аппарата. Звонок не был неожиданным. Не знал лишь откуда он будет раньше — из КГБ, из редакции или из обкома партии.

Через минуту звонок повторился. Ни я, ни жена, никто из детей не брал трубки. Звонок был долгим, настоятельным, требовательным. Подняв трубку, услышал хрипловатый бас:

— Завтра в десять вам надлежит явиться в управление КГБ. В комнату 336.

— Кто говорит?

— Неважно.

На следующий день, в десять, я сидел дома за пишущей машинкой. Раздался телефонный звонок. — Слушаю.

— Почему не явились?

— К кому, пoвольте спросить?

— В комнату номер 336.

— По какому вопросу?

— Это не телефонный разговор.

— В таком случае, пришлите повестку.

— Вы не понимаете русского языка?!

Я положил трубку.

Не прошло и пяти минут, раздался звонок в дверях. Дверь открыла жена. На пороге стояли, словно истуканы, двое в серых плащах. Хотя, должен заметить, на улице стоял ясный солнечный день. Тот, что поменьше ростом и пошире в плечах, потребовал:

— Винокурова!

— Я. Что вам угодно? Проходите...

— Нет времени. Нас ждут.

— Не смею задерживать.

— Не прикидывайтесь дурачком! — вскипел низкорослый. — Нас ждут вместе. Машина у подъезда.

— Кому обязан вниманием?

— На месте познакомитесь.

—А могу я поехать на своей, служебной?

— Поедете с нами.

Это уже был приказ. «Придуриватьcя» бесполезно. «Волга» серого цвета с номерным знаком 99-17 стояла во дворе, у подъезда. Рядом с водителем сидел еще один. В легком, спортивного покроя, костюме. Между ним и водителем радиотелефон. «Ясно. Они поддерживали связь с управлением и к моему дому направлены на всякий случай». Мне предложили сесть на заднее сидение. Те, что побывали в квартире, заняли места по обе стороны — слева и справа от меня. Поехали.

При виде «Большого дома» на Литейном проспекте вспомнился рассказ о его сородиче в Москве, на Лубянке: «Из подвалов виден Магадан...». Низкорослый не без труда приоткрыл массивную дверь, рукой показал на кабину лифта. Встал так, чтобы я не видел, на кнопку какого этажа нажал.

Поднялись быстро: не то на третий, не то на четвертый, а может и на пятый этаж. Коридоры кажутся нескончаемыми. На двери комнаты, в которую предложили войти, не оказалось таблички с фамилией хозяина кабинета. И номера, кстати, тоже.

Я вошел один. За столом, поставленным неподалеку от высоченного окна, сидел крупный с виду человек, с почти квадратным подбородком. На переносице шрам. То ли след удара соперника-боксера, то ли... Взгляд пристальный, тяжелый.

— Проходи. Садись. «Проходи. Садись». Что это — желание расположить к себе этакой простотой

рубахи- парня или признак элементарного хамства?

— Зачем вызывал?

На мгновение сверкнуло удивление в глазах. И тут же карие глаза стали черными. От злобы. Однако вспышка гнева погасла молниеносно. «Сдержался». Сажусь на единственный стул.

Кагэбэшник молчит. Пытаюсь придвинуть стул поближе к столу, но не тут-то было: ножки стула вмонтированы в пол.

Кагэбэшник ждет, когда заговорю. Окно закрыто плотными шторами и потому горит настольная лампа. В углу большой несгораемый шкаф. Дверь изнутри обита коричневым коленкором. Рядом с письменным столом — журнальный. На нем пишущая машинка «Оптима» и магнитофон. В машинку заправлен чистый лист бумаги.

— Ну как, освоился?

— Может быть, представитесь?

— Документы показать? — он криво усмехнулся. — Слушай, давай без этого... Ну скажу я тебе: Сидоров. Или Петров. Или Иванов. Какая тебе от этого разница? Сам понимаешь, если я здесь сижу, значит должен спрашивать я. Смотрю на тебя и не пойму: зачем тебе все это? Зачем встречаешься с сионистами, переписываешься с ними? Что у тебя с ними общего? Ты — коммунист. Они — фашисты.

— Кто — «они»?

— Сионисты.

— Что-то путаешь, начальник.

— Смотри, не запутайся сам. Сейчас ездишь по стране, останавливаешься в лучших гостиницах. Тебя встречают: почет и уважение. Как же — корреспондент популярной газеты! Выступаешь по телевидению. Читаешь публичные лекции... Загребаешь, как генерал, а ведешь себя, как мальчишка. А ведь нам ничего не стоит изменить маршруты твоих поездок... И комфорт, опять же не тот... Давай договоримся так: ты пишешь в «Вечерний Ленинград». Медведев поможет. Знаешь такого?

— Еще бы! Кто его, Бермана, не знает!

— Прекрасно! — будто не уловив уточнения в моем ответе, продолжил «Иванов». — Напишешь, что вызова в Израиль не просил, ехать в эту иудейскую страну не собираешься. И вообще...

— А если не напишу?

— Советую настоятельно. Сейчас ты имеешь все: служебную машину из гаража Смольного, положение в обществе, хороший заработок, прекрасную квартиру... Сыновья получили

образование. Дочь окончила музыкальную школу. Ей надо учиться дальше. Жена устроена на приличную работу. В сберкассе у тебя деньги. И немалые. И все это ты хочешь бросить коню под хвост?! Умалишенный... Из газеты выгоним. Из советов, комитетов и бюро выведем в один час. Нынешние друзья отвернутся. И никто не узнает, где могилка твоя...

Закончив тираду словами блатной песни, кагэбэшник, довольный собой, посмотрел на меня как бы сверху вниз.

Я молчал, наблюдая за его самодовольным выражением лица. —

Договорились?

— Ничего я писать не буду. Ни в «Вечерку», ни...

— Значит, не будешь?!

— Я уже сказал.

Он открыл ящик письменного стола, чуть выдвинув его, переложил бумаги. Поднял на меня глаза. Снова переложил бумаги. Посмотрел на часы. Опять на меня.

— Значит, не будешь...

Нажал кнопку. В дверях появился низкорослый. И снова нескончаемые коридоры мрачного, серого здания. Шел, не зная куда, ожидая указаний сопровождающего. Молча дошли до лестничной площадки. Я остановился. Конвоир смотрел на меня выжидающе, желая, видимо, заметить на моем лице признаки испуга, просто волнения.

— Ну, что встал?! — заорал он, будто я знал куда идти: вверх, вниз, налево, направо.

Конвоир вызвал кабину лифта, распахнул дверь.

— Иди!

«Куда теперь? На первый этаж или ниже, в подвал? Отпустят или пожелают продолжить обмен “любезностями”?»

Кабина остановилась. Он вышел первым, придержал дверь. В вестибюле, прижавшись к стене, стояла Светлана... Женя смотрела на меня, не зная, что делать: подойти или остаться в сторонке. Мы встретились взглядами. Светлана поняла: лучше не быть на виду. Я не сразу услышал голос сопровождающего, уловив лишь обрывок фразы:

— ...ливай. Вонючка! 

— Что вы сказали?

— Проваливай! — Иди! Иди! Нo смотри...

— Хорошо, буду смотреть...

Он вытаращил глаза.

С Невы тянул легкий, теплый ветерок. На Литейном, как всегда многолюдно. Но — я это замечал и раньше — на другой стороне проспекта. По этой, на которой высится глыба «Большого дома», видно еще по привычке тех лет, когда и останавливаться-то здесь было запрещено (гнал прочь человек с ружьем), мало кто ходил.

Подошла Светлана.

— Идем, — тихо, еле слышно сказала она.

У дома напротив стоял наш старший сын. Геннадий, делая вид что читает книгу, пристально наблюдал за каждым нашим шагом. Я хотел было уже подойти к нему, но в этот самый момент почувствовал на своем плече тяжелую руку. Обернулся. Передо мной стоял низкорослый. С лица его не сходила наглая усмешка.

— Что еще? — спросил я, заметив, как побледнела Светлана.

— Небольшая формальность... Так, пустячок... Надо вернуться...

Говорил он с деланным наслаждением, нараспев, нажимая на «о». По-вологодски. Как ему хотелось, чтобы я взорвался...

— Надо, говорите?

— Надо... — двусмысленно повторил он.

— Пожалуйста.

— Подожду тебя здесь, — сказала Светлана.

— Подожди... Только не долго.

— Не долго, не долго, — издевательски иронизируя, проворчал низкорослый.

...Мы снова поднялись на лифте. И снова я переступил порог кабинета, в котором побывал несколько минут назад.

— Пришлось попросить вернуться. — Хозяин кабинета был благодушно настроен. — Забыл предупредить: разговор между нами... Вы понимаете?

— Нет, не понимаю.

— Вот уж не думал!

— Непривычная обстановка, знаете ли...

— Так уж и непривычная... Будто всю жизнь просидели в кресле...

«Вот оно что! Решили напомнить...».

— Ну да ладно, — снисходительным тоном заключил он. — На сегодня хватит. Один совет: подумайте, если не о себе, то о сыновьях...

— А я, знаете, только о детях и думаю. Дети — наше будущее. Так ведь?..

— Плохо думаете!

— Это почему же?

— Не делали бы глупостей. Впрочем, мое дело — предупредить.

— Предупредить? О чем? Как мне вас понимать?

— Хватит! Умник выискался. Видели мы тут всяких... Хочешь поближе познакомиться? Устроим.

— Благодарю за внимание.

— То-то... Иди и подумай. Хочешь жить спокойно, сиди и не рыпайся. Не ищи на свою задницу приключений.

— А нельзя ли повежливее?

— Можно, конечно. Спустим ниже первого этажа, там для тебя вполне приличная компания... Такие же умники. Идейные...

— С хорошими людьми всегда рад познакомиться.

— Ладно уж, в другой раз...

За дверью никого не оказалось. Пошел уже знакомым путем. В небольшом холле, у лифта, сидел, развалясь в кресле, низкорослый. Он лениво приподнялся и, как бы не замечая меня, с видом совершенно равнодушным, направился к кабине лифта.

...Светлана ждала на том самом месте, где мы расстались. Геннадий по-прежнему «читал» книгу, находясь на почтительном расстоянии от матери.

Конспирация была необходимой, ибо один Бог мог знать, что придумают пинкертоны из Большого дома... Уверенные в своих способностях «раздавить любого», заставить человека доносить на брата, на отца и мать, они надеялись, что и я, работающий в газете коммунист, выполню их указания.

— Как ты думаешь, — спросил я Светлану, — в редакции знают?

— Вероятно, да.

— А мне думается, что нет.

— Почему ты так думаешь?

— Дело слишком деликатное. Хотят сделать из меня сексота, наподобие Виталия Ивановича...

— От них всего можно ожидать! Боюсь, ребят заберут в армию, тебя выгонят с работы... Что будем делать?

— Обсудим. Позвонили домой, велели Толе и Алле подойти к обувному магазину. Ребята знали: значит надо быть у обелиска, поставленного на месте дуэли Пушкина с Дантесом.

Мы взяли такси. Подбежал Геннадий:

— Не на Выборгскую, случайно?

— В ту сторону, — ответила Светлана.

— Можно?

— Пожалуйста.

Геннадий сел с нами. Ехали молча. «Волга» мчалась по Кировскому проспекту. Слева, по ходу машины, красовался золоченый шпиль Петропавловской крепости. Справа - утопающий в зелени особняк русской балерины Кшесинской, подаренный ей монархом Николаем Вторым. А чуть ближе к мосту — два монументальных здания. Одно из них — с колоннами и прочими «архитектурными излишествами», по определению Хрущева, — дом политкаторжан. Жили в нем коммунисты, прошедшие каторгу и тюрьмы царской России. Кто из них мог предвидеть, что уже при Советской власти, за которую они, большевики, дрались самоотверженно, им уготованы будут спецлагеря в местах прежних ссылок! Только теперь это будет каторга советская... бессрочная. И они — «враги народа» — будут умирать на лесоповале, на прокладке железных дорог и каналов медленно и в полной безвестности. И все они, сидевшие в кабинетах Смольного, начали свой путь позора и бесчестия из подвалов того самого Большого дома, куда я могу угодить с минуты на минуту.

Грустные мысли копошились в голове. Успокаивало одно: сознание того, что сыновья и дочь подготовлены ко всему, что может произойти.

Я и Светлана вышли у Черной речки. Геннадий, для отвода глаз, проехал немножко дальше. Встретились у обелиска, по обе стороны которого гранитные стелы с высеченными на них словами Михаила Лермонтова: «Погиб поэт, невольник чести...».

Никого поблизости не было видно. Шумела листва деревьев, да изредка доносился перестук колес электрички. Небо над головой сияло безмятежностью, а в душах наших свирепствовала буря. В ушах будто застряли слова: «Ладно уж, в другой раз...». Ребята и Светлана терпеливо ждали начала рассказа.

— Ладно уж, в другой раз... — мои недоуменно переглянулись. —Пообещали там. Когда он будет — «другой раз» — не знаю. Но то, что он будет — точно. И к этому надо быть готовыми.

— Отец, что бы ни случилось, мы должны быть в Израиле.

— Гена прав! — поддержал брата Анатолий.

— Ты не беспокойся за нас... Пожалуйста... — дочь прижалась к моему плечу нежно и сильно. Ком подкатил к горлу. Я посмотрел на Светлану. На глазах ее блестели слезы. Вот-вот разрыдается.

— Разве будет лучше, если нас прихлопнут, как сделали это с отцом твоего дедушки? Разве лучше жить в вечном страхе, как жил твой дедушка?! Твой отец мечтал умереть в Палестине...

Геннадий требовал ответа.

— Пока мы дождемся визы, тебя и Толю заберут в армию.

— Я сломаю себе руку!

— А Толя? Тоже сломает себе руку?.. Тебя отдадут под суд за членовредительство и за уклонение от службы в армии. Не так все просто, сынок.

— Ты, мать и Алла в любом случае должны уехать, — стоял на своем Геннадий.

— Мы отслужим или отсидим и приедем к вам. Другого не дано.

— А что скажет по сему поводу мать? — спросил я.

— А что я могу сказать?!

— Уедем, если ребят призовут?

— Ты меня, мать, спрашиваешь?

— Да, тебя, мать...

— Мне трудно ответить на твой вопрос! Разумом понимаю, что уезжать надо, а сердце...

— Что же у меня, по-твоему, нет сердца! Или мне не дороги сыновья?

— Иосиф, милый, пойми...

— Ты, Светлана, должна понять: или — или. Мы должны решать. Сегодня. Сейчас. Так жить нельзя.

...Домой возвращались порознь: я и Алла раньше, Светлана с ребятами задержались в продовольственном магазине.

Не успел переступить порог, телефонный звонок.

— Слушаю.

— Будете разговаривать.

«Похоже междугородняя. Знают или нет? Наверное, вызовут в Москву».

— Винокуров?

— Я.

— Иосиф?

— Да, Николай Семенович. — Я узнал голос главного редактора.

— Слушаю...

— Это я вас слушаю...

«В курсе».

— Готовлю очередную корреспонденцию в защиту изобретения Массарского.

— Вы собирались поехать на заводы. Приезжайте в Москву, согласуйте тему.

— Хорошо, Николай Семенович. Завтра буду в Москве.

— Это Иосиф? — переспросил Киселев.

— Почему вы спрашиваете?

— Голос вроде бы не ваш... Что-нибудь случилось?

«Конечно, в курсе. Сказать или не говорить?».

— Что-нибудь случилось? — повторил свой вопрос главный. — Вы всегда готовый мчаться хоть на край света, не хотите в интересную для вас командировку...

— Что вы, Николай Семенович! Я готов.

— До завтра!

— До свидания!

Совпадение или расчет? И голос суховатый. И вопросы... Я действительно собирался побывать на заводах Одессы, Киева, Харькова, Ростова, Ташкента и Фрунзе, где, судя по письмам в редакцию, приступили к внедрению в производство изобретения Александра Массарского — разносторонне даровитого человека: инженера, заслуженного тренера России по самбо и незаурядного постановщика трюковых эпизодов в десятках художественных фильмов. Ознакомление с положением дела на местах необходимо было для продолжения разговора в союзных министерствах и в Комитете по изобретениям. Но я никак не ожидал, что напомнит мне о командировке сам главный. В конце концов, мог запросить отдел... Опубликованные ранее статьи вызвали интерес в ЦК КПСС. Может, готовится какое-то решение по изобретательству и главный хочет дать серьезный материал...

Из магазина пришла Светлана. Говорить о звонке не хотелось, чтобы не обеспокоить. Пришлось искать «ход».

— Надо съездить в Москву, обсудить тему командировки. Завезу материалы в журналы.

— Обязательно сейчас?

— Сроки поджимают. Заодно прозондирую, знают ли в редакции о вызове...

— Ты ненадолго?

— Думаю, что нет.

Уложив в портфель записные книжки, фотоаппарат и магнитофон, я отправился на вокзал.

В железнодорожной кассе мне сказали:

— Билетов на Москву нет.

Пошел в другую, третью кассы. «Нет, нет». В кассе брони предъявил удостоверение корреспондента газеты «Советский спорт».

— О, комментатор! Каким поездом хотите ехать?

— Безразлично.

— А вагоном: купейным или в мягком?

— Все равно.

— Извините, — смущенно попросила кассирша. — Что вы, журналист, думаете об ужасном происшествии на Олимпиаде?

— То же, наверное, что и вы.

— Стрелять их надо!

— Кого?

— Бандитов этих... — Она еще более смутилась. Лицо покрылось лиловыми пятнами. В глазах, чуточку раскосых, вспыхнули огоньки. — Как можно такое! А им машину, самолет...

- Вы бы написали в газету.

— Куда?!! Сказала бы я вам... — Она смерила меня уничтожающим взглядом. Пятна с лица пропали мгновенно. Смуглое лицо стало непроницаемым.

— А мне показалось, что вы интеллигентный человек... Возьмите!

Билет мне швырнули, словно кость голодной собаке.

— Простите... — пролепетал я.

Стало неловко за свою бестактность. И в то же время я был несказанно рад, что дал идиотский совет. Реакция на него подняла настроение. На душе полегчало... Я еще не ведал какой сюрприз приготовила мне кассирша.

Проводник вагона проверил билет, взял, учтиво, под козырек:

— Ваше купе третье.

— Благодарю.

Дверь в купе оказалась приоткрытой. На нижних полках сидели трое молодых людей. Увидев их, я понял, почему кассирша в последний момент вдруг поменяла билет. Понятным стало и поведение проводника, принявшего меня за... чекиста. Все трое вскочили, вытянулись в струнку.

— Черный сентябрь! — вскинув кудлатую голову, отчеканил один за всех.

Они сели также дружно, как и встали. Военная выправка, дисциплина... Я же, признаюсь, чувствовал себя растерянным. По меньшей мере.

Повесив плащ на вешалку, вышел в коридор. Что делать дальше я себе не представлял: то ли попросить проводника перевести в другое купе, то ли пока не поздно — выйти из вагона. И тут я вспомнил: «Стрелой» возвращаются в Москву армейские хоккеисты.

В купе Анатолия Тарасова, наставника чемпионов мира и СССР, сидели второй тренер команды ЦСКА Константин Локтев и играющий тренер Анатолий Фирсов. Кудесники хоккея трапезничали. — Чего ты не сказал, что поедешь в Москву?! — удивился моему появлению Тарасов, с которым вчера, за день до этого, я выступал с публичной лекцией в Доме офицеров, а потом, после матча во Дворце спорта «Юбилейный», вел пресс-конференцию.

— Взяли бы на тебя билет.

— Не думал, что поеду сегодня.

— Садись. Наливай себе сам.

— С удовольствием! За встречу с... Черным сентябрем...

— Что?! — будто катапультировался Тарасов.

— Кто здесь «черный»?!

— Сходи в мой вагон, увидишь...

Локтев и Фирсов прыснули со смеху. Тарасов понял не сразу. Он продолжал стоять со стаканом водки в одной руке и бутербродом — в другой.

— Где? — переспросил Тарасов, понизив громоподобный голос до шeпота.

— В моем купе...

Теперь смеялись вчетвером.

— Ну-ну, расскажи о своих новых знакомых, — хохотал Тарасов, умело скрывая неловкость. — Ты хоть им представился?

— Пришел посоветоваться с тобой.

— Представься: корреспондент «Советского спорта», по происхождению — иудей... Ха-ха-ха... Ты бы у них интервью взял. Все ж таки не каждый день встречаешься с террористами...

— Возьму. Куда торопиться?

— Оставайся в нашем вагоне, — на полном серьезе предложил Фирсов.

— Спасибо, Толя. Жалко упускать случай...

К себе, в купе, я вернулся в часа три ночи. Арабы спали. Спокойно. Под защитой неусыпного КГБ. В голову лезло всякое. И как назло — мало приятного. Вспомнились рассказы деда и отца о погромах — до и после Октября, драки с антисемитами в школьные годы и совсем недавно. Перед глазами стояли израильские парни, захваченные террористами в Олимпийской деревне... А рядом, рукой достать, трое из банды убийц... Едут в вагоне экспресса «Красная стрела». В столицу «самого демократического в мире государства рабочих и крестьян». В Москву...

Сколько бы я отдал, чтобы взять у них интервью!

Не так смешно, как грустно.

Успеешь, пожалуй...

Прямо с вокзала отправился в редакцию. От станции метро до переулка Архипова, в честь которого на одном из домов укреплена мемориальная доска, пять минут хода. Я не случайно вспомнил о мемориальной доске. Каждый раз, проходя мимо нее, я вспоминал другую мемориальную доску — на доме № 7 по 8-й линии Васильевского Острова в Ленинграде. Раньше читали: «В этом доме жил первый председатель Петроградского ЧК Моисей Соломонович Урицкий». Урицкого убили в одно время с другим известным революционером — Володарским. Тогда же покушались и на жизнь Ленина... В честь Володарского назвали один из районов Петрограда. В честь Урицкого — главную площадь города. Ту самую, через которую октябрьской ночью 17-го питерские пролетарии шли на штурм царского дворца — Зимнего.

Мемориальную доску, на которой было начертано «Моисей Соломонович...» заменили другой — с инициалами «М.С.». Кстати, и площади вернули дореволюционное наименование.

Кстати, и район, носивший имя еврея Володарского, переименован.

Кстати, и Архипов — не «великий русский», как высечено это на мраморной плите, а художник — еврей. И по имени, и по отчеству, и по крови.

Утром в субботу народу в переулке собралось, по обыкновению, много. И все — иудеи. Тут же, рядом с синагогой, во дворе, четырехэтажное здание редакции и издательства газеты «Советский спорт». Когда двенадцать с половиной лет назад меня вызвали в Москву на утверждение в должности, посоветовали: «Найдешь синагогу, мы — рядом».

В вестибюле редакции полно милиции. В форме. Несколько человек — в штатском...

Подобную картину можно наблюдать и в дни наших, еврейских праздников, и просто в субботу.

Милиция вывешивает на параллельных улицах знаки, ограничивающие движение автотранспорта, направляя весь поток машин в переулок Архипова.

Не знаю: получил ли изобретатель столь оригинального способа разгона молящихся евреев премию или довольствовался благодарностью начальства. Но стоит лишь собраться сотне-другой евреев у входа в небольшую синагогу, единственную в городе с многомиллионным населением, как поток автомашин возрастает катастрофически. А о том, что происходит в переулке, дежурные офицеры милиции докладывают по телефону из вестибюля «Советского спорта».

Меня остановили во дворе, спросили куда и зачем иду. Потребовали предъявить удостоверение...

Приезжая в редакцию субботним утром, я любил наблюдать за праздничной толчеей около синагоги, слышать еврейскую речь, видеть молодых людей, нарочито громко, чтобы слышали прохожие, разговаривающих на родном языке. Молодых, идущих в синагогу, становилось все больше и больше. И это радовало, придавало сил, должно быть, каждому еврею, попадающему в этот узкий, маленький переулок — по соседству с ЦК КПСС и руководящим штабом КГБ...

Нарочно не придумаешь! ...

Несмотря на ранний час, главный был у себя в кабинете. Он, так мне показалось, посмотрел пристально, словно хотел прочесть обуревавшие меня мысли. Улыбнулся. Поздоровался, как всегда, тепло.

— В командировку готовы?

— А почему вы усомнились в моем желании отправиться в командировку?

— Не уловил в тоне характерной для вас бодрости. Вот и подумал...

О чем подумал, не сказал. Не стал и я рассказывать, как, уже собравшись было в командировку и взяв в кассе Аэрофлота билет, поехал с товарищем на Карельский перешеек. По делам газеты. Мы уже возвращались в Ленинград, когда, вдруг, увидели мчащийся на нас огромный самосвал... Саша Массарский резко свернул влево, поскольку самосвал мчался прямо на нас, по нашей стороне дороги. А потом, проскочив встречную машину, вправо. Нас понесло вниз, в поросший лесом овраг... «Жигули» бились то одной, то другой дверцей о деревья, пока не уткнулся радиатором в сосну. У меня побило ноги и грудь, Саша сломал нос, ударившись об руль. Из травматологического пункта я уехал на вызванной мною служебной машине — домой.

Но тогда мы с Сашей не придали значения неожиданному появлению на периферийной дороге сотрудников ГАИ, ни тому, что они отказались «искать» водителя самосвала... Лишь позднее стало понятным: что к чему.

Авиабилет Геннадий вернул в кассу Аэрофлота.

Я пролежал три недели в постели. Повторный рентген показал, что ребра целы.

В редакции знали, что я болен, но не знали о происшедшем.

— Когда отправляетесь?

— Могу сегодня.

— Отлично. Возьмите у Ирины Ивановны командировочное удостоверение, а в секретариате машину и в добрый путь.

Через два часа я был в аэропорту, а еще через два позвонил домой из Одессы.

В Николаев выехал на такси. Оттуда в Киев — самолетом. В бывшую столицу Украины — Харьков — поездом. В Ростов-на-Дону — самолетом. Воздушный лайнер доставил сначала в Ташкент, а затем во Фрунзе, и тут я узнал — из разговора по телефону со Светланой — о вызове в Смольный, в обком КПСС.

Командировку пришлось прервать, лететь первым самолетом — через Тюмень — в Ленинград.

Светлана, с трудом скрывая волнение, рассказывала:

— Позвонила женщина... Сказала, что из отдела науки обкома партии. Голос вкрадчивый, тихий. Я позвонила Семену, думаю: если что-то надо по линии «Учительской газеты», то он должен знать. Но Семен и сам удивился звонку... С чего бы это?

В кабинете, где минуту назад сидела одна Балод, оказались мужчины и женщины, которых я никогда в отделе не видел, как, впрочем, и саму Балод. Поначалу я принял их за незнакомых мне директоров школ, руководителей народного образования. Но они почему-то не торопились уходить. Наоборот — расселись, достали из портфелей и папок газеты, чистые листы бумаги...

Заметив, видимо, смущение на моем лице, Балод сказала:

— Они нам не помешают.

— Ну, если они нам не помешают, слушаю.

— Вопрос несколько щепетильный... Не знаю с какого конца начать...

— Подсказать?

— А вы не шутите. Дело, действительно, весьма щепетильное. Но сегодня речь не о темах, которые вы затрагиваете в своих корреспонденциях...

— О чем же?

— Нас попросили побеседовать с вами по поводу того, как вы воспитываете своих детей...

— Не понимаю. Педагогику я изучал в университете. В этом можно убедиться, заглянув в диплом. — В диплом всего не запишешь... И потом в деле воспитания своих детей у каждого подход сугубо индивидуальный. Вы ведь, наверное, в классе или в публикуемой статье не станете призывать к тому, чтобы бить «морду»...

«Кто же из моих собеседников вынес вопрос «Бить или не бить морду антисемиту?» на уровень обкома? Любопытно».

— Как сказать! Будь я учителем, скорее всего объяснил бы своим питомцам, что в жизни бывают случаи, когда надо дать в морду. Как вы изволили выразиться...

— Это ваше, Винокуров, выражение.

— К счастью, еще ни одного писателя, режиссера кинокартины или спектакля не привлекли к ответственности за то, что положительный герой бьет по физиономии подлеца.

— Зачем такие категории?

— Так ведь художественное произведение воспитывает...

— Да, конечно. Но...

— Вы хотите сказать, что антисемит не подлец, не подонок, не...

— А почему вы заговорили об антисемитах?

— Разве я начал этот разговор! Детям своим говорю: «Бейте в морду! Антисемит, как учил Владимир Ильич Ульянов-Ленин, — наш враг».

— Но мы живем в государстве! Существует законность.

— Мне, лично, известен лишь один случай привлечения антисемита к ответственности за оскорбление национального чувства еврея. Случилось это так давно! В 1939 году... Мой старший брат сумел довести дело до суда...

— Какой брат? Тот, что работает врачом?

— Вижу, вы знакомы с моей родословной. Однако должен уточнить: тот, что будучи политработником Красной Армии, погиб в первые дни войны с Гитлером.

— Мы обязаны знать много...

— Безусловно. Только к чему выполнять одну и ту же работу различным организациям?

Кто-то должен был сорваться первым. Сорвалась она:

— Мы все делаем одно общее дело! Очень жаль, что вы этого не понимаете! Кто дал вам право так воспитывать детей?!! Вы бьете физиономии, ваша жена бьет физиономии, сын бьет и даже несовершеннолетняя дочь! Да что это такое?! Вы, Винокуров, забываетесь...

— Ничуть. Я бил, бью и буду бить. Бьет жена. Бьет сын — потому что его сокурсник два года призывает — открыто! — к еврейским погромам. Безнаказанно! Бьет дочь. В школе. Юного антисемита. Шваброй по голове...

— Знаем. Все знаем!

— А почему мер не принимаете? Не к сыну и дочери моим, а к Артамонову, без пяти минут учителю в советской школе? Почему не принимаете мер партийного воздействия на Бараукову, директора педагогического училища, из стен которого выходят подобные Артамонову махровые черносотенцы?!

— У вас все антисемиты и черносотенцы!

— К чему обобщения? Антисемитов, правда, многовато. Но сказать, чтобы все... значит клеветать на великий русский народ.

За все время нашего двухчасового разговора никто из присутствовавших в кабинете не поднялся со стула, никто не шелестел газетой.

— Извините, я отнял у вас столько времени! У вас люди. У них, должно быть, дела... А меня ждет жена... Опаздываем к друзьям. Между прочим, к русским. И не антисемитам... До свидания.

— Мы еще встретимся.

— Не сомневаюсь.

Первое, что я хотел сделать, покинув отдел науки, это зайти тут же, на третьем этаже Смольного, к Саше Осипову — заместителю заведующего отделом пропаганды и агитации обкома, спросить: откуда взялся инструктор Балод. Но, пока шел длинным коридором, передумал. И потому, что почти на все сто процентов был уверен: недавняя моя собеседница не иначе как офицер КГБ. И потому, что у Осипова, наверняка задержался бы, а в сквере, у подъезда, меня и вправду ждали.

Саша Осипов, с которым у меня были давние приятельские отношения, сам позвонил мне. Вечером того же дня. Домой.

Мы перезванивались довольно часто. Бывали друг у друга дома. С ним можно было говорить о чем угодно. Избегал он одной темы — для меня самой жгучей, хотя сам он женат был на еврейке, работающей в газете. И не только потому, что Осипов женился на еврейке, я считаю его порядочным человеком.

— Ты чего это не заходишь? — начал он без обиняков.

— Некогда. Работы полно. Командировки...

— Брось!

— А что тебе мешает приехать?

— Ты с таким же успехом можешь вызвать машину...

— Нет, Саша. У меня лимит. А вы, партийные работники, не подписываете счетов...

— Ладно прибедняться!

— Экономлю редакционные деньги. Нет, в самом деле, бери Анку и приезжайте. Есть повод выпить...

— По какому случаю?

Хитрит, думаю. Скажет или не скажет: был, мол, в обкоме и не зашел?.. Должны бы, по идее, согласовать с ним... Как-никак, наш, журналистов, партийный босс.

— Светлана, ребята дома?

— Куда денутся! Как твои?

— Чего с ними станет!

Поговорили о том, о сем. Посмеялись... О деле — ни слова.

— Заходи!

— Добро. Привет Анке! Да, Саша, зайдет к тебе мой товарищ — помоги.

— Член партии?

— Нет. И фамилия сложная...

— Пусть зайдет. Что-нибудь придумаем...

Хороший парень. Удивительно, что они еще держат его около себя.

Мне вспомнился предшественник Осипова. В обком Владлена Кузина взяли из молодежной газеты, где он был заместителем редактора. Начал с инструктора, как и Саша. Потом назначили — через голову заведующей сектором печати — сразу заместителем заведующего отделом. Сам заведующий занимал одновременно пост секретаря обкома.

Вызывает меня как-то Кузин:

— Ты, говорят, сионист!

— Так и говорят?

— Представь себе...

Ответа ждал человек, в жилах которого течет еврейская кровь. Я знал, что не только мать Владлена, вышедшая замуж за Ивана Кузина, но и репрессированный при Сталине отец его — еврей. Но сейчас со мною говорил не просто человек, скрывающий свою принадлежность к еврейству, а официальное лицо, телефонный звонок которого в «мою» газету может раз и навсегда сделать меня персоной нон грата в советской печати.

— В тот день, когда подохнет антисемитизм, умрет сионизм. Последнему нет еще и восьмидесяти, а породившему его антисемитизму тысячи лет!

— Твое счастье, что «сигнал» поступил ко мне.

Экскурс в историю сионизма был прерван.

Меня продолжали публиковать, избирать в различные комитеты и советы. Следовало лишь помнить: рядом, в соседнем кабинете, Шагин...

Бывало — и не редко — вместе писали статьи. На правах председателя месткома я ходил в Смольный хлопотать для Шагина новую квартиру... Но в «один прекрасный день» мы поговорили, что называется, по душам. И все встало на свои места.

В корреспондентский пункт пришел наш коллега — собственный корреспондент газеты «Труд» по Ленинграду Сергей Лебедев, говорит:

— Предложили мне, братцы, пост редактора вновь создаваемой в городе газеты «За культуру торговли».

— Поздравляю!

— Поставили условие: ни одного еврея в аппарате редакции...

— Кто же именно сказал тебе такое?

— А что? — растерялся Лебедев, поняв допущенную оплошность.

— Харкну в этого типа.

И тогда вмешался в разговор Николай Шагин:

— Зачем так грубо?.. В ограничении евреев есть какая-то логика...

— Вы, Николай Антонович, забываете, что нынче год 1962-й... Оттепель... политических реабилитировали. Евреев, в том числе...

— Что из сказанного вами следует?

— А то, что вы напоминаете гестаповца, который, боясь подохнуть, послал за врачом— иудеем... Вы бы и Аркадия Райкина выгнали из театра, да замены сколько-нибудь подходящей нет.

Шагин слушал, будто его не оскорбляли ни сравнения с гитлеровцем, ни другие довольно резкие высказывания. Беседа, какая не часто случается между членами КПСС, затянулась. А продолжение ее было в Смольном...

Владлена не спасли — ни отчима имя — Иван, ни его фамилия — Кузин, ни запись в графе национальность — «русский»...

Разговор с Александром Осиповым, хотя и выдержанный в неофициальном тоне, все же не избавил меня от тревожных мыслей. Трудно было представить, чтобы Осипов оставался в неведении о беседе со мной в управлении КГБ и «объяснений» в отделе науки. Хорошо зная установки «социалистической демократии», я имел представление о взаимодействии рычагов государственного и партийного аппаратов и потому был начисто лишен иллюзий. И то, что все, «кому надо», в курсе дела, убедился очень скоро.

Только что закончился хоккейный матч. Журналистов — по радио дворца спорта — пригласили на пресс-конференцию. Я занял место председателя, жду, когда соберутся корреспонденты газет, радио и телевидения, придут тренеры встречавшихся команд. Подходит Олег Завьялов — высокий шатен приятной наружности. Как всегда, улыбается. Лет ему под тридцать. Выглядит он моложе. И ведет себя с нами, журналистами, запросто. А работает в... КГБ. И все мы это знаем. Ведет наблюдения за работниками прессы... И сам я аккредитовывал его как корреспондента... И на приемах всех он с нами, с журналистами...! Спрашивает, как бы между прочим:

— Все в норме?

— Порядок.

— Какие планы? Куда собираешься?

— Планов много. Времени — мало. Надо бы съездить в Прибалтику и в Карелию, да вот все не выберусь...

Так, со стороны, никто, разумеется, не понял подтекста нашего разговора. Олег, как ни в чем не бывало улыбается. Говорит спокойно, и даже вроде бы дружелюбно. Но я-то понимаю, что скрывается за его словами и этой ослепительной улыбкой.

— Ты прямо домой? — спрашивает он, отступая на шаг и пропуская к председательскому столику Вячеслава Старшинова, тренера.

— Сразу после пресс-конференции.

— Поедем вместе.

— Добро.

Предоставляю слово одному тренеру, другому, коллегам, а сам лихорадочно соображаю: «Куда ехать, „поедем»? И что это он сегодня подчеркнуто вежлив? Чего хочет? Как позвонить домой?..»

Завьялов сидит тут же, в помещении пресс-центра. Слушает, кажется, внимательно, о чем журналисты спрашивают тренеров, что отвечают Старшинов и Пучков. Но мне почему-то думается, что внимание это показное, что ничего из того, о чем здесь говорят, его не интересует. Ему надо быть здесь и он — уши и глаза КГБ. И не только... Ушей и глаз у КГБ более чем достаточно. Повсюду. На каждом шагу, который вы делаете. В школе, в учреждении, на заводе, в редакции... Этот еще и карающий меч, что изображен в виде эмблемы на значке.

Свернув пресс-конференцию, одеваю пальто. Завьялов ждет. Выходим на улицу. Рядами стоят автомашины. Служебные. Обкома и горкома партии, советов, профсоюзов, комсомола, руководителей предприятий... Одним словом, болельщиков хоккея.

— Ты на машине? — спрашивает Завьялов.

— Отпустил...

— Так и быть, подвезу... Ты что это в таком настроении?

— В каком, таком?

— Кислый. Кто тебe испортил настроение? Дома что-нибудь?..

— Да нет, — забираясь в «Волгу», говорю, как можно спокойнее. И вижу: с трудом дается мне видимость спокойствия. «Замечает ли он это?».

— Ну, а что же тогда?

— Устал.

— Все устали...

«Волга» мчится по Большому проспекту Петроградской стороны. По направлению к площади Льва Толстого. «Интересно, куда свернет: налево, по Кировскому, значит домой. А, если направо, то в Большой дом... И что он со мной фамильярничает?!». «Волга» сворачивает влево... На душе отлегло: пронесло!

— Кто у тебя дома?

— Все, должно быть. Не в гости ли собрался?

— Не приглашаешь...

— Пожалуйста.

— Так бы давно. Заедем...

И говорит просто, обыденно, будто друзья мы с ним неразлучные и «заехать» ко мне договаривались не раз. «Заедем. А дальше? Куда потом „заедем»?».

Светлана не удивилась позднему гостю. Редким был вечер, когда бы никто не зашел «на огонек». — Сейчас что-нибудь приготовлю... — она убежала на кухню.

Завьялов принялся рассматривать книги.

— Порядок у тебя тут отменный! — бросил он, разглядывая полки, на которых, словно в боевом строю, стояли Фейхтвангер, Шолом-Алейхем, Бабель, Иосиф Уткин, Перец...

Намек понял: авторы-то, авторы — одни евреи!

— Люблю порядок. Все под рукой, искать не приходится.

— Богатая библиотека! Где умудряешься доставать редкостные книги?!

— Секрет фирмы... Тебе скажи: ни книг не будет, ни...

— Соображаешь...

— Еще бы! Но, впрочем, давай не будем, отпускать друг другу комплименты. Лучше выпьем по чарочке и закусим, чем Бог послал.

— Не откажусь.

Выпили. Светлана подала котлеты. Большие, подрумяненные, с чесночком.

— Тоже секрет фирмы? — пробуя ароматную котлету, спросил Завьялов.

— Точно.

Светлана, не подав иного угощенья, пообещала:

— Приходите с женой, поделюсь секретом.

Он посмотрел на меня, улыбнулся: мол, знала бы твоя супружница кого приглашает...

Неожиданно, будто вспомнив о неотложном и весьма срочном деле, Завьялов встал со стула.

— Пора ехать, — и снова смотрит на меня: как я среагирую. — Надо позвонить по телефону.

— Звони.

Он набрал номер.

— Да, ... Скоро буду...

...Геннадий ушел к прокурору с утра. В полдень позвонил домой:

— Просидел в приемной. Здесь, в городской, никто меня не примет. Это, говорят, не наша компетенция... Несут. Посылают куда и к кому угодно, лишь бы самим не заниматься делом... Поехать в Смольный? Кто меня там примет, кто станет разговаривать? Да и не попасть в обком без партийного билета... Устроить в прокуратуре скандал, быстро определят место назначения. Это они могут... Мне сказали: «Артамонов вправе подать на тебя в суд».

Я и Светлана слушали сына одновременно, подняв трубки аппаратов, параллельно подключенных к телефонной сети. Мы переглянулись.

— Приезжай домой. — голос Светланы дрожал. Она поспешно положила трубку и ушла на кухню, чтобы я не заметил слез.

— Папа, как быть?

— Приезжай.

Положение вещей складывалось явно не в нашу пользу. С одной стороны — угрозы спецпризыва в армию. С другой — угроза уголовного дела...

Виталий Кузнецов, единственный свидетель происшедшего, показал на допросе: «Гена оттолкнул Артамонова. И все». У него спросили: «А почему ты не вмешался, не разнял их?». Виталий ответил: «От моего вмешательства Артамонову было бы только хуже...».

В кабинете директора художественно-педагогического училища Клавдии Барсуковой, в присутствии заведующего отделом горкома комсомола, парторга, педагогов и соучеников Геннадия и Артамонова, я сказал:

— Гордиться нужно такими, как Виталий Кузнецов! Так поступали прежде и поступают нынче истинные интеллигенты, лучшие представители русского народа. А вы, — обращаясь к Барсуковой, — освобождаете парня от обязанностей старосты группы, прорабатываете его часами, желая сделать из него то, что вам удалось вылепить из этих... Видите, они, проучившись с Геннадием и Виталием четыре года, уставились в пол. Им, должно быть, стыдно посмотреть в глаза своим товарищам. Неловко чувствуют себя и педагоги. Им тоже совестно... Но и они молчат. Бояться... Всем заткнуть рты — и студентам, и преподавателям...

«Беседа» эта состоялась уже после того, как Артамонов ткнул два пальца в глаза Геннадия... На виду у учеников школы, где будущие учителя проходили педагогическую практику... Геннадий лечился несколько недель. В больничном листе стояли подписи четырех врачей — окулиста, хирурга... А Клавдия Барсукова кричала:

— Мы еще посмотрим КТО ЭТИ врачи!

— Успокойтесь, — сказал я ей. — НЕ евреи.

А потом были заседания комитетов, советов. И всюду от Геннадия требовали забрать свое заявление по поводу антисемитских выходок Артамонова. Геннадий писал: «Артамонов с его человеконенавистнической идеологией не имеет права быть учителем в школе.»

Геннадий отказался забрать назад заявление. Тогда его предупредили на очередном заседании педагогического совета училища о том, что к государственным экзаменам он допущен не будет. Хотя и защитил успешно дипломную работу...

Теперь сыну угрожает уголовным делом.

Я более, чем кто-либо другой, понимал всю сложность положения, хорошо зная как это делается. Мне исполнилось 18 лет. Отец уехал в командировку. В Вятку, ныне город Киров. Думал навестить там сестру Вячеслава Молотова — милую женщину. Попить чаек у родной сестры второго в государстве человека, ближайшего соратника самого Виссарионыча, не довелось: отца арестовали на вокзале.

Я должен был его увидеть. Но как?

Как добраться от Ленинграда до далекого города, когда еще в действии система ограничений передвижения по стране? В железнодорожной кассе никто и не подумал бы продать билет.

Пришлось отправляться в путь налегке и без билета. Добирался на крышах вагонов, на подножках, в тамбурах, то и дело задабривая проводников. Сходил с одного поезда, продолжал путь на другом. То пассажирским, то товарным, то на дрезине...

Через неделю добрался до Вятки.

Но как и где увидеть отца, переброситься с ним словом?

Пришлось рисковать... Следователь слушал внимательно. Я доказывал, что мой отец, участник трех войн, тяжело раненый в Отечественную, отец солдат, не может совершить чего-либо дурного. Вот и я, воспитанный им, в пятнадцать лет сбежал из дому на фронт, что проходил на окраине блокированного города. В семнадцать получил правительственную награду — медаль «За оборону Ленинграда» ...

— Хорошо, — согласился следователь, — устрою встречу с отцом твоим, героическим отцом. Посиди в приемной.

Через час я увидел отца. Он шел, заложив руки за спину. А за ним — конвоир. Еще минут через пять меня позвали в кабинет.

— Я выполнил слово, — торжествующе произнес следователь. — Услуга за услугу: что говорил тебе отец о планах создания еврейского государства?

Все стало ясно.

— Только то, о чем пишут в газетах.

— Всего-то!

— Всего-то.

— А отец рассказывал мне о своих беседах с тобой по истории иудейского государства...

— Правильно! Я люблю историю, мечтаю, когда удастся, наконец, окончить среднюю школу, поступить на исторический факультет...

— Будешь себя неразумно вести, не скоро окончишь школу...

Отец, все время молчавший, побледнел.

— Почему?

— Государства вам своего захотелось! Мы за вас кровь проливали, освобождали от фашистов... А вам Биробиджана мало. Что ж, Сибирь велика. Дадим место, не надо ехать в Палестину...

— Сибирь и вправду велика, но ведь земля эта российская! А Палестина — иудейская.

— Моисей! — не сдержался отец. (Иосифом я стал после демобилизации, действительной службы в армии. В метриках моих было записано Ейсеф-Мойше — Мойше Бен Шулым).

— Молчать!! — заорал, вскочив со стула, следователь.

— Что вы кричите на моего отца?!

— Я вас обоих отправлю далеко-далеко. Получите землю, не возрадуетесь.

— Но я, товарищ...

— Волк тебе товарищ! В Брянском лесу...

— Я хотел сказать, сколько живу, столько слышу: «Проваливай в Палестину, жид порхатый!». Как вы понимаете, не от отца...

Следователь перестал что-то записывать, посмотрел на меня, перевел взгляд на отца. Нажал кнопку. В дверях появился конвоир.

— Уведите! — приказал следователь.

Отец молча поднялся со стула. Медленно, неохотно. На меня смотрели светло-голубые, с прищуром глаза. Такие близкие, такие родные! Позднее, годы спустя, отец у меня спросит: «О чем ты думал тогда? Думал ли, что мы можем долго-долго не увидеться? Предполагал ли, что и тебя могут арестовать?». «Я гордился тобой, отец. Знал, что не увидимся долго, разве что в тюрьме или в лагере встретимся». В тюрьме я сделал наколку «Предан отцу». Это была моя клятва. На всю жизнь. И всегда, когда мне приходилось туго, я смотрел на свою правую руку: «Предан отцу». В двух словах — горькая судьба еврея, через веру в отца, пронесшего любовь к своему народу. ...Отца увели. Голос следователя утратил жесткие нотки. И сам он, громадный, со свисающим на лоб чубом смолистых волос, как-то обмяк. Обхватив голову широкими ладонями, он еле слышно простонал: «Да...». И тут же, опомнившись, произнес трескучим голосом:

— Отец твой человек конченный. Не наш он... Да, и войны прошел, и раненным был. Выходит, как и мы, русские, кровь проливал... На фронте, может, он и жизнь бы мне спас. И я — его. А вот сидим мы с ним здесь, разговариваем и вижу: чужой... Палестина ему, видишь ли, снится... Говорит, не заболела бы твоя мать раком в двадцатые годы, давно был бы там... Ну а ты куда лезешь? Тебе зачем все это? Медалью награжден. Вся жизнь впереди... Слушай, матери у тебя нет, отец — тоже... — он не договорил. — Отец мало чем может помочь. Записывайся русским. На еврея ты не очень похож, вот только картавишь.

— Ленин тоже картавил. — Тогда я еще не знал, что дед вождя Октября был со всех сторон евреем.

—Отслужишь действительную, окончишь школу и пойдешь на свой исторический факультет.

— Вы добрый человек...

— А ты не иронизируй. Еще не раз вспомнишь меня.

— Скорее всего, да. А сейчас, поскольку вы такой добрый, помогите мне купить железнодорожный билет до Ленинграда.

...В Ленинграде меня ждала повестка. В прокуратуру. Но, впрочем, это большой разговор. Отложим его пока что. Скажу лишь, что из прокуратуры я был доставлен в Дом предварительного заключения — в огромную, от пола до потолка, железную клетку, в которой вместе со мной находились еще несколько десятков человек. А вокруг, словно в зоопарке зеваки, ходили надзиратели. Злые, как звери.

Военный трибунал судил при закрытых дверях. Присутствовали два брата отца — Хаим и Мишa. Один из них протянул было пачку папирос «Беломор-канал», и в тот же миг я получил прикладом винтовки по левой руке.

Минуло двадцать семь лет, а следы — шрамы на руке и поныне напоминают о сталинской демократии. Впоследствии — в камерах на колесах: в «черных воронах» и железнодорожных вагонах, в тюрьмах и лагерях — я не раз имел возможность убедиться в том, что живу под солнцем «сталинской конституции».

Каждый раз, когда я объявлял голодовку, надзиратели, проявляя заботу о моем здоровье, одевали на меня смирительную рубаху...

Потом я служил в армии, и там меня, вместе со всеми другими, приняли в комсомол. После армии вернулся в Ленинград, работал на фабрике и учился в вечерней школе. В марте 1955 года — с женой, ожидающей ребенка, и с двухлетним сыном — отправился на целинные земли Северного Казахстана. Редактировал газету «За освоение целины», был корреспондентом областной газеты, много писал в центральные газеты и журналы. После статьи, опубликованной 3 декабря 1955 года в «Правде» и подписанной мною, Светланой и еще пятью нашими товарищами, одного из них — Владимира Скалина — осудили на семь лет лишения свободы. Пришлось отправиться в Москву — в ЦК КПСС, в Генеральную прокуратуру... Следует признать: принимали на высоком уровне. Через месяц и пять дней Владимира освободили, согласившись с тем, что суд и тюрьма — расправа за критическое выступление в печати.

К сожалению, подобный исход — редчайший случай. Обычно журналист, выступивший с критической статьей по адресу человека, имеющего связи, остается один на один с высокопоставленным чиновником, действующим от имени партийного органа...

Я служил под Москвой. Написал в окружную газету критическую заметку. Перевели служить в город Орск Оренбургской области, что на Урале. После критической заметки в газете «Сталинец» перевели на Северный Урал. А когда я и оттуда написал критическую заметку в газету «Красный боец», отправили в степи испытывать артиллерийские орудия...

Немало неприятностей пережил я и за свои критические корреспонденции с целины. Не говоря уже о том, что написанную мною книгу, в которой выведены Хрущев и Брежнев, работавший в те годы первым секретарем ЦК компартии Казахстана, конечно же издавать никто не решился. Знали, чем кончилось для главного редактора «Литературной газеты» публикация «Бабьего Яра» Евгения Евтушенко...

После целины, в 1957 году, я работал в районной газете Псковской области. Вызывает меня редактор Сергей Румянцев:

— Слышал, состоялся пленум ЦК?

— Слышал.

— Отправляйся в колхоз, привези отклик на решение ЦК о выводе из руководящих органов партии и правительства Молотова, Маленкова, Кагановича...

В ближайшем к райцентру колхозе «Заря коммунизма» меня встретили «в штыки»:

— Что, примчался интервью брать?! Отклик, небось, нужно... Мы сейчас такой отклик выдадим, век помнить будешь.

— Что вы, бабоньки, с ума спятили? Так, запросто, к вам наведаться нельзя?

— Ну если так, запросто, то садись. Потолкуем... Чего там, в верхах, не поделили? С жиру бесятся...

В редакцию я вернулся ни с чем. Сергей Румянцев бегал по кабинету, орал:

— Да ты понимаешь, что будет завтра! Завтра, когда райкомовцы не увидят в газете отклика... А я- то уговариваю тебя в партию вступать! Да ты политически малограмотный человек! Ты...

Не подобрав подходящего слова, он резко махнул рукой, что означало: «А, что с тебя возьмешь!».

Редактор оказался прав: назавтра звонили из райкома и обкома. И еще откуда-то... Румянцев что-то лепетал в свое оправдание: де, мол, поручил молодому журналисту... Не справился с заданием... «Но дадим, обязательно дадим отклик в номер. Сам побываю в хозяйствах...».

Вскоре я работал уже в другой газете — «Мгинская правда», под Ленинградом. Писал о культуре на селе, рецензии на концертные программы и кинофильмы, о спорте. Не ведая, что буду приглашен в штат популярнейшей газеты — «Советский спорт».

Стояла политическая оттепель. В свет одна за другой вышли книги неизвестных молодому читателю писателей и поэтов, среди которых было немало евреев. В день, когда первый человек оторвался от Земли, уйдя в космос, меня утверждали в должности.

Я был счастлив, ибо получил право выбирать темы своих выступлений...

С корреспондентским удостоверением в кармане я побывал почти во всех республиках Союза и за рубежом. И всюду у меня были друзья — татары, грузины, латыши, узбеки, литовцы, армяне, чехи и словаки, немцы, французы... — люди спорта, искусства, науки, представители высшего офицерства, рабочие. Многие из них остались верны до конца: приходили прощаться, хотя знали, что во дворе дома дежурят некто в казенных плащах. Звонили по телефону, хотя знали, что дважды в течение одной недели меняли номера, и все разговоры прослушиваются и записываются на магнитофонную ленту. Иногда было так скверно слышно собеседника, что приходилось просить неведомого агента отключиться, дать возможность поговорить с человеком...

В томительные месяцы, недели, дни и часы ожидания разрешения на выезд в Израиль приходили русские друзья, предлагали помощь деньгами. Я им говорил: «Могу взять только в долг, а значит у того, кто рано или поздно и сам приедет в Израиль».

В дни, предшествовавшие нашему отъезду, соседи по дому спрашивали: «Чем помочь?». Некоторые плакали...

И это несмотря на всю гнусную пропаганду: «Израиль снова напал на арабские страны... Агрессор слишком далеко зашел...»!

Я и раньше частенько задумывался над скрытной силой русской интеллигенции, способной вынести на себе неумолимый пресс официальной клеветы, узаконенного антисемитизма и при всем при этом оставаться верной славным традициям великой русской культуры, традициям гуманизма.

Получив мое заявление на характеристику для ОВИРа, в Ленинград командировали заместителя директора издательства газеты «Советский спорт». Выбор не случайно пал на Игоря Малышева: в редакции и в издательстве знали о наших добрых взаимоотношениях. Товарищ пробыл у меня дома весь день. Он убеждал как мог. Разумеется, взять назад заявление. Мне было по-человечески тяжело видеть огорченного приятеля. Но разве я мог отказаться от мечты!

На следующий день позвонили из Москвы. Стенографистка редакции предупредила: «Иосиф, будешь говорить с Ириной Ивановной».

Меня, признаюсь, охватило душевное волнение: какой тон для разговора изберет заведующая редакцией — официальный или дружеский?

Я понимал наивность рассуждений на эту тему даже с самим собой. И все же волновался. Может быть, от того, что это были первые звонки...

— Иосиф, только что мы с тобой были в Кишиневе и в Одессе, и ты ни мне, ни главному редактору ничего не сказал... Как ты, проработавший в «Советском спорте» более двенадцати лет, решился на такое! Ты ведь знаешь об отношении к тебе в редакции и, в частности, главного редактора... Если что не так, приезжай, разберемся. Если нужна наша помощь, в Ленинград выедет кто-нибудь из руководства газеты. Но ты не можешь поступить так. Подумай, взвесь все еще и еще раз. Не спеши...

Наш разговор по междугороднему телефону продолжался минут сорок. Я больше слушал, знал: записывается на магнитофонную ленту. Иногда вставлял: «Такое решение не принимается с ходу». Или: «Будем трудиться для своего народа...».

Ирина Ивановна поняла: дальнейшая беседа бесполезна. Но у нее хватило такта по-хорошему попрощаться; пожелать здоровья мне, жене и детям.

Однако характеристику не написали. Секретарь партийной организации ленинградских корреспондентов центральных профсоюзных газет, где я состоял на учете, утверждал: характеристику должны прислать из Москвы. В Москве, в свою очередь, «отфутболивали» к Шагину — парторгу. Так продолжалось 23 дня, пока я не заявил:

— Придется обратиться в международные организации, чтобы вам разъяснили Декларацию прав человека.

Шагин ухмылялся. Он злорадствовал, наслаждаясь властью.

В свое время, на отчетно-выборной конференции спортивных журналистов страны, я выступил против избрания его в состав Президиума федерации спортивной прессы СССР. На собрании первичной организации членов Союза журналистов я выступил против избрания его, Шагина, делегатом конференции. Секретаря партийной организации не избрали делегатом... Случай — в условиях тоталитарного режима кремлевских вождей — беспрецедентный.

Шагин знал причину моей неприязни, ибо не забыл нашего разговора по еврейскому вопросу. И он делал все, чтобы меня не избирали делегатом на конференцию журналистов, в Совет дома журналиста, в президиум спортивной прессы, радио и телевидения, в бюро партийной организации, председателем месткома корреспондентов центральных газет и Агентства Печати Новости... И все безуспешно.

Мы были врагами и это знали. Нас пытались примирить. Но разве можно жить в мире с махровым антисемитом!

Я никогда не видел его таким счастливым и деятельным, как после того, что я подал заявление в ОВИР. Он бегал по издательствам и редакциям газет и журналов, писал письма, требовал, чтобы отовсюду выбросили статьи и очерки «предателя».

В Октябрьский райком КПСС я подал заявление с просьбой «считать меня выбывшим из КПСС в связи с выездом в Государство Израиль на постоянное жительство».

Шагин собрал бюро. Помимо него и меня, ответственного за творческую работу коллег, в бюро входили собственные корреспонденты «Труда» и «Учительской газеты» по Ленинграду Николай Бахтюков и Семен Негинский.

На следующий день состоялось общее собрание партийной организации: надлежало утвердить решение бюро и характеристику.

За стеной, в моем кабинете, сидел Геннадий. «Пусть послушает. Полезно...». Проявления уважения к отцу он наблюдал в родительском доме, в котором побывало немало мировых знаменитостей и по-настоящему интересных людей, и в Доме журналиста, и во Дворце работников искусств... Теперь предстояло стать свидетелем невиданного им спектакля.

Я отдавал себе отчет в том, что и это собрание срежиссировано и пойдет словно по нотам: каждый, кому предписано выступить, знает свой номер в очереди ораторов, знает, что именно он обязан сказать.

И все же я не предполагал, насколько низко способен опуститься человек...

Приятной неожиданностью было выступление корреспондента газеты «Медицинский работник» Киры Калмыковой:

— Нашли в чем упрекать Иосифа! В том, что он, будучи десять лет нашим профсоюзным вожаком и представителем в Союзе журналистов, заботился об улучшении быта товарищей, выбивая в горкоме и совете для вас новые квартиры... Себе Иосиф не взял ни квартиры, ни путевки в санаторий... Как мы можем утвердить состряпанную Шагиным клевету! Да по такой характеристике Иосифа посадят... И надолго.

Я благодарен Кире Петровне Калмыковой за ее мужество, за ее добрый взгляд, за товарищеское рукопожатие.

Пусть она оказалась в гордом одиночестве. На собрании. Среди русских много таких, как Кира Петровна Калмыкова. И в этом надежда на лучшее будущее России.

К сожалению, общество, именуемое советским, состоит не из одних лишь порядочных людей. Узнав о моем решении уехать в Израиль, некоторые спрашивали:

— Чего тебе там надо?

— Что ты будешь делать на чужбине?

— У тебя, что, там богатые родственники?

— А может ты просто сошел с ума? Подумай о детях!

— И чего тебе здесь не хватает?!

В самом деле, чего мне не хватало в СССР?!

У меня была прекрасная квартира. О более просторной хлопотало мое московское начальство перед Ленинградским горкомом партии...

Мои корреспонденции публиковали «Правда», «Известия», «Труд», «Учительская газета», в которой несколько последних лет я работал по совместительству. Меня печатали журналы — толстые и тонкие. Регулярно выступал по телевидению и с лекциями. Реже по радио — по причине иудейского произношения буквы «р».

Пользуясь правом выбора тем для своих выступлений, я брал интервью у Аркадия Райкина и Давида Ойстраха, но не у Всеволода Кочетова и ему подобных; я писал о известных миру тренерах и спортсменах — Анатолии Тарасове, Гаврииле Качалине, Елене Чайковской, олимпийских чемпионах Тамаре Пресс, Юре Тармаке, Надежде Чижовой, о гроссмейстерах Тигране Петросяне, Анатолии Карпове, Викторе Корчном, Марке Тайманове... В моем архиве корреспонденции о космонавтах Юрии Гагарине, Владимире Шаталове, Алексее Леонове...

Я рассказывал о врачах — рядовых и ученых, о мытарствах изобретателей, о невнимании к людям...

Я имел недоброжелателей, но друзей во много раз больше. О последних я вспоминаю со щемящей болью в груди.

Почему же, достигнув «положения», я оставил Ленинград, оставил страну, в которой столько милых моему сердцу родных по крови и по убеждениям?

С братом, которого я очень люблю, мы отправились на еврейское кладбище. И там, стоя у могилы отца и вглядываясь в его лицо на памятнике, я сказал: «Отец был бы счастлив отправиться вместе с нами на землю предков».

Илья промолчал. Да и что он, осунувшийся и в несколько недель состарившийся от переживаний за меня, мог сказать!

А потом были сердечные приступы у других близким мне. И у меня, и у Светланы.

И все-таки я не в состоянии был поступить иначе.

Я, историк по образованию и журналист по профессии, знал больше, чем мои родственники — врачи, инженеры, педагоги, ученые... Не в области медицины и в деле конструирования машин, но в области человеческих взаимоотношений, отношения советского государства к евреям и еврейскому вопросу в целом.

Я был свидетелем изгнания евреев из комсомольских органов, не говоря уже — партийных, советских, профсоюзных.

В 1953 году, на объединенном пленуме ленинградских обкома и горкома комсомола, «обсуждавшем» решение Пленума ЦК КПСС по делу Берия (руководителя КГБ при Сталине), я сказал с трибуны Таврического дворца — трибуны Конгрессов Коминтерна: «Если кадры подбирать не по деловым качествам, а по национальному признаку, будет еще не один Берия...». Я приводил примеры антисемитского подхода к подбору кадров, а Фрол Козлов — правая рука Хрущева и его личный представитель в Ленинграде — смотрел на меня, словно удав на свою жертву. Зато тысячи активистов комсомола дважды проголосовали за продление регламента моего выступления...

В тот вечер, возвращаясь домой, я ожидал: сию минуту остановится автомобиль, меня швырнут на дно кузова и отвезут в знакомые казематы.

Я со своими друзьями и сегодня не можем понять, почему не арестовали? Повторяю: шел 1953 год, отмеченный «делом убийц в белых халатах».

Газеты писали:

«Некоторое время тому назад органами Государственной безопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям Советского Союза.

В числе участников этой террористической группы оказались профессор Вовси М.С., врач-терапевт; профессор Виноградов В.Н., врач-терапевт; профессор Коган М.Б., врач-терапевт; профессор Коган Б.Б., врач-терапевт; профессор Егоров П.И., врач-терапевт; профессор Фельдман А.М., врач — отоларинголог; профессор Этингер Я.Г., врач-терапевт; профессор Гринштейн А.М., врач — невропатолог; Майоров Г.И., врач — терапевт...

Врачи — преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести из строя и ослабить оборону страны...

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, — состояли в наемных агентах у иностранной разведки.

Большинство участников террористической группы (Вовси М.С., Коган Б.Б., Фельдман А.М., Гринштейн А.М., Этингер Я.Г. и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт», созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах...».

Тут же предавали анафеме «известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Других отнесли к агентам английской разведки...

ТАСС сообщал человечеству: «Следствие будет закончено в ближайшее время».

Старшее поколение помнит, молодое — в большинстве своем — не знает, чем закончилась очередная фальшивка советских органов «безопасности».

Врачей реабилитировали. Правда, не все из них вышли живыми из знаменитых подвалов Лубянки.

Но что опричникам Сталина до жизней всемирно известных ученых и деятелей культуры!

Не они первыми, не они последними пали от рук убийц, подосланных Кремлем. И тогда фабриковались «письма в редакцию» наподобие тех, что сейчас публикуются на страницах коммунистических газет, предающих анафеме академика Андрея Сахарова, лауреата Нобелевской премии Александра Солженицына, иных честных людей, единственной виной которых является их ПОРЯДОЧНОСТЬ в общечеловеческом смысле.

В пору «дела убийц в белых халатах» у молодого ученого Александра Уголева отобрали лабораторию, а самого вышвырнули на улицу. Хорошо, большой талант Александра узрел академик Черниговский. Он взял Уголева к себе, приблизил, помог стать на ноги. Ныне Александр Уголев — всемирно известный физиолог, член — корреспондент Академии Наук СССР — записывает своего сына, Димку, русским. По матери — такой же «русской», как и Саша, мой довольно близкий родственник...

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю Александра. — Не хочу, чтобы с сыном моим жизнь обошлась столь же сурово, как со мной...

На книжной полке у меня стоит выпущенный «Крокодилом» сатирический сборник. На оборотной стороне обложки написано: «Иосифу... от автора — Владимира Певзнера, укрывшегося под псевдонимом Константинова». Я не против литературного псевдонима, хотя сам — из принципиальных соображений — никогда им не пользовался. Но Володя, тоже довольно близкий мне родственник, как и Саша, записывает детей своих русскими... И в данном случае, разумеется, не на фамилию отца, деда и прадеда...

Путем ассимиляции идут тысячи и тысячи евреев.

Прискорбный факт.

Я знал, как издевались недоучки над способным врачом, как не разрешали ему готовить к защите диссертацию. До тех пор, пока мне не удалось выступить в защиту замечательного врача и человека. Теперь он уважаемый студентами и преподавателями ученый.

Провожая меня на Родину, он принес свои книги с автографами: «Дорогому другу... Иосифу Винокурову — чье дружеское и активное участие помогло мне стать автором этой и других книг. На добрую и долгую память...». И «...Спасибо тебе за все! Оставайся всегда таким же Человеком, каким я узнал тебя в тяжелые для меня дни. Искренне твой...».

Oпубликовать статьи в защиту автора приведенных здесь проникновенных строк, рассказать о талантливом экспериментаторе удалось только потому, что у еврея этого русская фамилия... Иначе сложилась судьба моих корреспонденций в защиту молодого тренера по футболу Марка Рубина. После окончания института физкультуры имени П.Лесгафта Марк служил в армии, работал с футбольными командами. Трудился, как подавляющее число евреев в СССР, добросовестно. Но вот на жизненном пути парня встал антисемит Баталов — председатель Псковского областного совета по физкультуре и спорту. И все полетело к чертям.

Марк Рубин за помощью обращается в газету «Советский спорт». Редактор отдела футбола Виктор Понедельник (тот самый, что приезжал в Израиль в составе московского «Спартака», потом опубликовал свои путевые заметки «Тель-Авив — Хайфа» в еженедельнике «Футбол» и за выражение теплых чувств к израильтянам лишен был права выезда за границу) письмо из Пскова передал мне. Я выехал в Псков.

Написанную мною статью «завернули», сославшись на ее большой размер. Сократил наполовину, написав новый вариант. Не напечатали. Я понимал в чем загвоздка. После получения редакцией третьего варианта статьи, услышал:

— И чего вы за Рубина уцепились?! Будто писать больше не о чем.

— Сразу надо было сказать: не нравится фамилия...

Одновременно с этим материалом я готовил еще один — и тоже по письму в редакцию, и тоже переданному мне Виктором Понедельником. В защиту футбольного судьи Льва Кустановича. И опять для редакционной корзины... Исходили сии антисемитские демарши от Василия Хомуськова — в недавнем прошлом главного редактора журнала «Турист», а ныне ответственного секретаря редакции газеты «Советский спорт».

Характерный штрих: работники ЦК компартии Украины обратились с гневным письмом в ЦК КПСС по поводу хулиганского поведения Василия Хомуськова в Киеве, на республиканском слете туристов. Пьяницу освободили от редактирования журнала и «трудоустроили» в печатном органе Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров СССР, на должность более ответственную, чем прежняя...

Об отношении Хомуськова к материалам в защиту Марка Рубина и Льва Кустановича я поставил вопрос перед главным редактором газеты, но и он оказался в данной ситуации бессильным.

Думается, Василий Хомуськов работает не только в газете...

Попробовал бы вести себя подобным образом кто-либо другой, а тем паче еврей!

В Ленинградском отделении газеты «Известия» работал человек, много сделавший для укрепления советского строя. Во время капитального ремонта помещения отделения он разрешил рабочим забрать полусгнивший канцелярский шкаф. Старого, заслуженного работника выгнали на улицу... Он, еврей, долго искал хоть какую-нибудь работу, чтобы прокормиться.

Николай Шагин (тот самый!) предназначенную для офиса «Советского спорта» в Ленинграде, ковровую дорожку забрал себе домой. На протяжении нескольких лет ему напоминали... Но он невозмутим: ему бояться нечего — его за кражу государственного имущества не выгонят из газеты. Не наказали его и по партийной линии. Он — русский.

И так в большом, и в малом.

Чтобы удержаться еврею на работе, он должен трудиться в три, в пять раз больше, чем русский. Не дай Бог, еврей придет на службу или появится в общественном месте в нетрезвом виде, состоянии. Другое дело, если позволит себе это русский. Приведу примеры.

Фотокорреспондента Виктора Галактионова направили в школу сделать снимки для газеты. Когда же позвонили директору школы и спросили у него о Галактионове, в ответ услышали: «Был. Но что-либо сделать он не смог, ибо пришел пьяным в стельку».

Журналист Герман Попов, будучи пьяным, подрался с директором Дворца спорта «Юбилейный». При сем присутствовали и иностранные корреспонденты... Виктор Галактионов и Герман Попов преспокойно работают в советской печати... На них не распространяется «процентная норма» ...

Подготавливая подарочный фотоальбом о пребывании Леонида Брежнева в Ленинграде, работники обкома партии выбросили фотокарточку, на которой лидерa КПСС запечатлели с ребенком на руках... По той причине, что в кадр попал отец ребенка — типичный иудей...

Нет, для меня НЕ существовало вопроса, ехать или не ехать в Израиль. Над моим письменным столом висел листок бумаги, на котором было начертано: «Никакой народ не примирится с национальным унижением. Но свободен лишь тот народ, у которого есть сыны и дочери, способные постоять за честь и достоинство своего народа».

Одни читали молча, Бог весть, о чем думая. Другие, прочитав, спрашивали: «Чьи слова?».

Я их написал в мартовские дни 1972 года, когда в Ленинграде проходил чемпионат Европы по дзюдо. В соревнованиях принимали участие и спортсмены Израиля. А меня назначили руководителем пресс-центра чемпионата...

Вопрос о моем назначении обсуждался в Ленинграде и в Москве. Я был вызван в столицу, принят ответственными работниками Комитета по физкультуре и спорту при Правительстве СССР.

Кого-то наверху волновали проблемы: поднимать или не поднимать флаг государства Израиль как страны-участницы чемпионата? Исполнять или не исполнять государственный Гимн Израиля в случае выхода еврея в призеры? Как изолировать израильских спортсменов от ленинградцев?..

Иной раз я замечал, как краснеет спортивный деятель, вдруг вспомнив, что рядом сидит еврей.

Я знал: за каждым моим шагом следят сотрудники КГБ. И потому лишь горько ухмыльнулся, когда на торжественном приеме, посвященном закрытию чемпионата и проходившем в ресторане гостиницы «Астория», услышал: «Порядок!».

(Ирония истории: ведь именно в ресторане гостиницы «Астория» Адольф Гитлер намеревался устроить гросс-банкет «в честь взятия Санкт-Петербурга»!) Понятна радость кагэбэшников: задача выполнена — ни один израильтянин не попал в число призеров. Можно было не исполнять Гимна Израиля, не поднимать национальный флаг Еврейского государства...

Становилось невыносимо от сознания собственного бессилия, от сознания невозможности что-либо изменить в государстве, подавляющем все живое, светлое, чистое.

Я стал не в меру раздражительным, все чаще срывался. На партийных собраниях требовал более полной — и правдивой! — информации о событиях в стране и за рубежом, настаивал на усилении работы по интернациональному воспитанию советских людей и меньше лезть в чужие дела... Приводил факты антисемитизма...

Обо всем этом мне припомнили в райкоме.

Я вошел в зал заседаний бюро Октябрьского райкома КПСС при гробовом молчании восседавших по обе стороны огромного Т-образного стола, будто собравшиеся здесь только и ждали нашей встречи.

Не было, как обычно на бюро, руководителей отделов райкома и исполкома Совета, директоров предприятий. «Не хотят огласки. Не доверяют, боятся не так поймут...».

Первый секретарь райкома, крупный мужчина с пышной шевелюрой и неестественной улыбкой на вытянутых в ниточку губах, испытующе посмотрел на меня, скользнул взглядом вдоль стола, проверяя боевую готовность ближайших своих соратников к сражению. Выдержал паузу.

Мне даже показалось, что он молится, искоса поглядывая на портрет Брежнева.

— Что это вы, — обратился наконец ко мне секретарь, — не соизволили прийти на заседание парткомиссии?

— Не счел нужным.

— Это почему же?

— К чему четырежды говорить об одном и том же? На партийном бюро — раз. На партийном собрании — два. На парткомиссии — три. И здесь, на бюро, — четыре.

— А вы как думали?! — подал голос генерал, занимавший за столом место справа от первого секретаря.

— А я думаю так: написал заявление, в котором прошу считать меня выбывшим из КПСС ввиду желания жить в родном мне государстве Израиль, и все тут.

И снова в зале воцарилась тишина. И снова голос подал генерал:

— А как же, извольте узнать, с защитой родины?!!

— Я защищал этот город с пятнадцати лет! На фронте!

— А теперь, — не унимался генерал, — сами едете и сыновей везете, чтобы воевать против своих! Пополняете армию агрессора!!

— Разве ж мы едем в Египет или в Сирию? — как можно спокойнее спросил я разгневанного партийца.

Генерал поперхнулся. Глаза его, багровые от ударившей в голову крови, забегали по лицам сидевших с ним рядом. Дама, секретарь райкома по идеологической работе, поспешно наполнила — из сифона — стакан воды, подала военкому.

— Вы, вы, вы... — руки идеолога судорожно дрожали, — предатель!

Видимо, желая смягчить тон и направить «беседу» в «нужное русло», первый секретарь заговорил вкрадчивым голосом:

— Вы, Винокуров, журналист. Некоторые евреи говорят об антисемитизме, но вот... — Он мучительно долго подбирал слова: — Вы и зарабатывали не меньше любого из нас, и за границу выезжали... У нас в районе... Впрочем, и сами вы разве чувствовали...

— Всю жизнь.

— Что «всю жизнь»? — не понял первый.

— Всю жизнь мне внушали комплекс неполноценности. Всю жизнь я знал, что учиться и работать должен лучше, чем окружающие меня неевреи. Знал, что стоит допустить самую малую оплошность и все — с работы выгонят, дети останутся без куска хлеба... Прошли годы, и то, что слышал я мальчишкой, слышат мои сыновья и дочь...

— Вы, что же, утверждаете, — раздался голос с противоположного конца зала, — что у нас в стране оголтелый антисемитизм!

— Наличие антисемитизма в социалистическом обществе признал и сам ЦК КПСС...

Я сделал паузу, наслаждаясь шоковым состоянием членов бюро, прежде чем продолжил:

— Внимательно почитайте постановление ЦК, посвященное 50-летию образования СССР. В этом историческом документе вы найдете место, где — в одной фразе — говорится о необходимости вести непримиримую борьбу с сионизмом и... антисемитизмом. К сожалению, борьба с последним — всего лишь декларация, не подкрепленная делом. Вот почему я не хочу жить в обществе ханжей. Вот почему я, моя жена и мои взрослые дети считаем крайней необходимостью вернуться на Родину наших предков.

— До чего доводит сионизм! Безобразие!! — завопила идеолог, хватаясь за сифон с водой.

— Правильнее было бы сказать, — заметил я, — до чего доводит антисемитизм! Но для того, чтобы сделать такой вывод, надо быть реалистом в политике. Надо думать над тем, почему родился сионизм? И тогда, быть может, вы поймете его, сионизмa, в высшей степени благородные цели.

— Нечего с ним разговаривать! — не сдержался генерал. — Будь моя власть, я бы...

— К счастью всех евреев, вы и вам подобные вынуждены считаться с мировым общественным мнением. На мнение сограждан вам, конечно, наплевать...

— Кто уполномочил вас говорить от имени «сограждан», кто вам дал право! В конце концов, решили ехать, уезжайте! Меньше будет на одного... — первый секретарь осекся.

— «На одного жида». Это вы хотели сказать? — спросил я.

Генерал встал во весь свой гренадерский рост. Секретарь-идеолог вышла из-за стола, направилась в дальний от меня угол зала. Сидевший ближе всех ко мне бритоголовый тип с красным припухшим носом-морковкой прохрипел:

— Сдай партийный билет...

И только первый секретарь, важно восседающий во главе стола, пытался сохранить хотя бы видимость внешнего спокойствия.

— Подождите! — одернул он бритоголового. И уже обращаясь ко мне, сказал:

— Мы сейчас примем решение, однако вы в течении десяти дней можете апеллировать в горком...

— Зачем?

Меня поразила степень непонимания происходящего здесь, на бюро райкома, людьми, в полном распоряжении которых сотни тысяч человеческих судеб. Наверное, и сам первый, поняв сказанную им глупость и пытаясь выйти из неловкого положения, спросил:

— И вы думаете таких, как вы, много?

Вопрос был настолько неуместен, что теперь уже неловко почувствовали себя и все остальные. Я ликовал: когда еще представится такая возможность высказать ответственным работникам КПСС то, что я думаю!

— В позапрошлом году в Израиль приехали 42 тысячи евреев из стран рассеяния. В прошлом — уже 56 тысяч. Нынче, только из Советского Союза, почти 40 тысяч! С каждым годом на историческую свою Родину будут возвращаться не десятки, а сотни тысяч евреев. Я это утверждаю, ибо знаю настроения людей различного материального достатка, различного служебного положения. И если сегодня у одних нет необходимой суммы, чтобы откупиться от советского крепостничества, другие бояться, что уедут не на Ближний, а в сторону Дальнего Востока — на сибирские рудники, в тайгу, в дома для душевнобольных и...

Мне не дали закончить фразу. Куда подевалась видимая степенность, выдержка, самоуверенность сидевших за столом, покрытым алым бархатом?! Кричали наперебой, стараясь перекричать один другого:

— Подлец!

— Изменник!

— Сионист несчастный...

Кто-то спросил, скрежеща зубами:

— А ты не боишься?..

— Нет, не боюсь.

— А чего же ты сюда, в райком, пришел с сыном?

— Потому что от вас всего можно ожидать.

Крики не прекращались. Голосования не было. Меня так и не исключили из КПСС... Но через день после заседания бюро, я получил открытку-приглашение зайти в райком. В спецотделе мне дали прочитать решение бюро: «...вел непартийные разговоры об ущемлении прав евреев в СССР, о попустительстве антисемитизму... Исключен из рядов КПСС в связи с невыполнением пункта первого параграфа первого Устава партии...».

— Подпишите, — подавая мне авторучку, предложила сотрудница отдела.

Из-за приоткрытой, обитой белым листовым железом, двери поглядывало несколько пар глаз.

— Не хочу дотрагиваться до этой грязной бумажки, — сказал я, направляясь к выходу.

— Придется доложить секретарю, — послышалось вслед, будто угроза могла что-либо изменить в моем решении покончить со всем этим. К тому же, где им было знать, что и среди райкомовцев нашелся человек, предупредивший: «Подпишешь — сядешь. За клевету на Советский строй».

...На улице Садовой, у выхода из здания райкома, меня ждали друзья.

Одного меня из дому не выпускали, особенно после международных легкоатлетических соревнований на приз братьев Знаменских, которые я освещал по просьбе московского представителя агентства Франс-Пресс и газеты «Экип».

— Иосиф, тебя не узнать! — крикнул с галерки ложи прессы на стадионе имени Ленина известный в прошлом гимнаст, а ныне тренер и журналист Салим Ненмасов.

— Мне важно, чтобы на Родине узнали свои... Ложа прессы загудела:

— Винокуров... Тот, что подал заявление...

— Где?

— Во втором ряду, у пюпитра с телефоном... Видишь, с бородкой?..

Популярность спортивного журналиста и лектора подвела — и основательно — в больнице, куда «Скорая помощь» доставила меня с коликами в области печени. Все шло заведенным порядком: из приемного покоя отправили в палату. Поставили на довольствие, давали лекарства, делали уколы... На второй день в палату принесли газеты, в том числе и «Советский спорт». Один из восьми находившихся в палате, развернул «Советский спорт». «Слыхали, Винокуров подался в Израиль?». «Да я недавно видел афишу, — бросил другой. — он выступал с Тиграном Петросяном»...

И тут лежавший рядом со мной, сделал открытие: «А, по-моему, Винокуров в нашей палате...». «Выходит, пуля», — виновато сказал тот, что держал в руках газету.

— Нет, не пуля. Я и вправду уезжаю в Израиль... Но пока, как видите, пребываю в вашей компании...

На следующий день мне предложили операцию. И опять нашелся человек, предупредивший: «Не соглашайся». Я выписался из больницы.

Однако, вернемся на стадион.

В первый день соревнований я успел передать по телефону все, что интересовало моих французских друзей, коллег. И на другой день ничто не мешало мне работать. Приятели из тех, что пересиливали в себе страх перед КГБ, делились со мной протоколами соревнований, телефонистка междугородней станции быстренько соединяла с агентством «Франс-Пресс» ... То же самое сделала она и в заключительный день соревнований. Но не успел я выйти из кабины, ко мне подошел молодой человек — среднего роста, стройный, с тонкими чертами лица и чуть нагловатым взглядом.

— Что вы здесь делаете?

— На каком основании с меня снимают допрос прямо в пресс-центре?

— Я сотрудник управления КГБ.

Я знал, что Завьялова перебросили на киностудию «Ленфильм», а нам, журналистам, «дали» другого. Я даже, кажется, его уже видел во время межзонального шахматного турнира, но сделал вид, что в диковинку разговаривать с чекистом:

— А я работаю.

— На кого?

— Для популярной в мире спортивной газеты «Экип»...

— Как вы сюда попали?

— Разумеется, по пропуску.

— Покажите.

У меня было два пропуска: разовый (для сына, сопровождавшего меня) и мой постоянный, дающий право посещения всех соревнований на всех стадионах, в залах и дворцах спорта. Показать разовый, значило подвести человека, выдавшего его мне. Я подал постоянный, с фотокарточкой. Он, не глядя, сунул пропуск в карман.

— Вы хотите скандала?

— А вы? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я еще работаю в «Советском спорте», и пропуск выдавали мне не вы.

— Подумайте. Послушайте, что я скажу! Рекомендую не появляться в общественных местах. Сидите дома. Никуда, ни к кому не ходите. Никакими делами не занимайтесь... Так-то будет лучше для вас и вашей семьи... Пропуск получите в ОВИРе.

Это было мое последнее «явление народу» после подачи заявления на выезд в Израиль.

19 июня вместе с гроссмейстером Петросяном выступал в Центральном лектории. Сделав вступительное слово, я передал микрофон редактору шахматного еженедельника «64» (приложение к «Советскому спорту»).

Пока Тигран Петросян делился своими впечатлениями о межзональном турнире, о предполагаемых претендентах на очередную встречу с Робертом Фишером, я разбирал поступающие из зала записки с вопросами. А в голове творилось что-то несусветное: в кармане лежало заявление... Естественно, в зале никто об этом знать не мог. Не знал о моих намерениях и мой коллега по газете...

К концу встречи с любителями шахмат к Лекторию подъехал Анатолий на машине. Анатолий Карпов, прямо с турнира. Пригласил к себе в гости... Тигран Петросян, его жена и племянница уехали с Карповым. Я поплелся по вечерним улицам... со своими думками и тревогами.

Когда я появился на людях в следующий раз — в плавательном бассейне, где проходили международные соревнования по прыжкам в воду, коллеги и мои читатели уже знали все. Было интересно наблюдать за теми, кто еще совсем недавно считал меня своим добрым приятелем, хорошим знакомым... Одни проходили мимо, делая вид, что не заметили. Иные здоровались кивком головы. Кто-то останавливался, чтобы задать сакраментальный вопрос.

То же происходило и на стадионе во время легкоатлетического матча СССР — ФРГ. О том, чем кончилось для меня посещение соревнований на приз Знаменских я уже рассказал.

В ОВИРе пропуск не вернули.

Спустя три недели после подачи документов на выезд я обратился к заместителю начальника ОВИРа при управлении Министерства внутренних дел Ленинградских областного и городского Советов депутатов трудящихся Суворову. Последний пообещал ускорить рассмотрение заявления.

Обещания не выполнил.

Я отправил Суворову заказное письмо с уведомлением о вручении адресату.

Ответа не получил.

Еще через неделю заказное письмо с уведомлением ушло на имя начальника ОВИРа Бокова.

Ответа не дождался.

И тогда я отправил письмо — заказное, с уведомлением, — Председателю Президиума Верховного Совета СССР Николаю Подгорному. Президенту я писал, что, хотя «Литературная газета» и сообщила своим западным оппонентам, будто писатель Максимов, исключенный из Союза писателей, может писать книги и печататься, меня, исключенного из Союза журналистов, лишили профессионального заработка. Написанные мною и принятые к публикации статьи и очерки полетели в редакторские корзины газет и журналов... Жену выгнали с работы «по сокращению штата». Сыновья сами ушли — один, учитель рисования и черчения, из школы, другой — из клуба, где работал киномехаником. Опасаясь провокаций. Дочь — несовершеннолетняя... Все наши сбережения и все, что можно продать, чтобы выручить сколько-нибудь денег, отложены на уплату выкупа за отказ от советского гражданства. Жить не на что.

На открытке — уведомлении, вернувшейся из Москвы, стоял штамп канцелярии Президента, что означало: письмо получено. Оставалось неизвестным — кто именно из сотрудников канцелярии прочтет его, а главное — что будет предпринято по существу.

— Надо ехать в Москву и через западных журналистов обратиться в ООН.

Семейный совет дал «добро». И тогда я позвонил в ОВИР:

— Что слышно по нашему делу?

— Пока ничего.

— Я обращался во все инстанции. Толку — никакого. Вы меня вынуждаете ехать в Москву, обращаться за помощью к международным организациям...

—Напомните нам о себе завтра. — Голос собеседницы утратил сухость. — А угрожать не советуем...

— Хорошо, завтра буду у вас.

— Приходить не надо. Позвоните по телефону.

И эту ночь мы не спали: что скажут нам завтра? Старший сын убеждал:

— Подожди отец. Они присматриваются: хотят знать, с чем ты едешь. Главное — выбраться. Геннадий был прав. Я это понимал. Разумом. А сердцем рвался в бой. У меня не оставалось сил сидеть и ждать... Я просил Светлану: если что-нибудь со мной произойдет, уезжайте без меня. «Нет! — твердила Светлана. — Без тебя мы не уедем. Только вместе. Где ты, там и я».

Я разъяснял, что это неразумно, хотя и благородно. Жена и дети не хотели ничего слышать на сей счет. Меня подобная слепота раздражала, выводила из себя. Я кричал на близких мне людей, но доказать свою правоту ни криком, ни по-хорошему не мог.

Украдкой от своих то и дело посматривал на часы... Ночь казалось бесконечно длиной.

Утром позвонил.

— Да, — ответили на другом конце провода.

— Винокуров? Ваш вопрос будет решен завтра...

И снова день и ночь томительного ожидания. Понять, что это такое, в состоянии лишь переживший подобное.

28 сентября мы не стали звонить по телефону. Всей семьей пришли в ОВИР. Часа полтора просидели в приемной. Тут же находились десятки других евреев, ожидавших, как и мы, решения вопроса о визе. Одни сидели молча, сосредоточенно глядя в какую-то точку... Другие обменивались мнением о положении на Ближнем Востоке, о работниках ОВИРа, делились своими бедами... На всех, без исключения, лежала печать тревоги и нечеловеческой усталости. И вместе с тем — гордости. За себя, сумевших принять такое важное решение, как порвать со всем привычным и ехать за далью-даль, за голубой мечтой...

Я замечал у многих евреев по-человечески понятную мне зависть: «Он решился, а я не могу... Он, если все будет хорошо, скоро увидит свой народ, свою Родину, а я останусь здесь... Где взять сил, чтобы тоже подать заявление, пройти через мытарства и оскорбления, стать свободным и равным среди равных?!».

Жаль этих людей. Остается себя успокаивать: «Ничего, поймут свои заблуждения. Придет время, решатся и они. И, Бог даст, встретимся у себя на Родине. В Израиле».

Но разве еврей должен ждать, когда с ним самим или с близким ему человеком произойдет что-то такое...? И разве не должен еврей всегда и всюду думать о возвращении на Родину предков?! Благо, спустя два тысячелетия страданий и унижений, на священной земле Сиона поднялось и день ото дня крепнет Государство Израиль.

...Инспектор ОВИРа предложила дать расписку о том, что до 18 октября 1973 года мы покинем пределы СССР. Предупредила: никаких продлений срока выездных виз не будет.

Был вечер пятницы. Суббота и воскресение — нерабочие дни. В ночь на понедельник Светлана уехала в Москву, я пошел с сыновьями в военкомат...

Накануне, в воскресных газетах, опубликовали приказ министра обороны Гречко об очередном призыве в армию. У Геннадия и Анатолия на руках были повестки...

— Захотели служить в армии агрессора? Призвать бы вас, да отправить на край света...

— Лишние слова, майор. — Геннадий держал себя с достоинством.

— Мы — граждане государства Израиль! — поддержал брата Анатолий.

Надо было видеть в этот момент лицо майора!

Служака выругался крепко, по-русски, не постеснявшись девушек, оформлявших документы, и ушел.

Всех нас сняли с воинского учета.

Отметили паспорта.

Сдали квартиру и получили три справки для Ленжилуправления, чтобы там взять справку для ОВИРа.

Получили справку в конторе «Ленпрокат», что ни коньки, ни лыжи с собой в Израиль не везем...

Сняли копию с трудовой книжки, вернули ее в редакцию, получили справку для ОВИРа...

Единственное учреждение, в котором нас не заставили ждать, нервничать, приходить еще и еще, был Государственный банк СССР, куда мы принесли очередной взнос в 3440 рублей за право получить выездную визу.

Приходим в ОВИР.

— Еще не поздно отказаться, — учтиво говорит нам инспектор. —Израиль развязал войну против своих соседей... У вас взрослые сыновья. Их возьмут в армию... И сразу в бой. А израильтян бьют... — Мы пришли за визами.

— Распишитесь. Визы действительны до 18-го.

— Но в кассе Аэрофлота билеты на 24 октября... Ни на один день раньше нет.

— Нас это не касается.

Я знал, что «шутки» с ОВИРом плохи: продления срока виз не мог добиться человек, у которого мать лежала в больнице с тяжелым, очень тяжелым заболеванием. Врачи не выписывали. Паспорт в больнице... А время идет. Мы вместе уехали в Москву. Человек весь день мотался по столичным учреждениям, умоляя и требуя продлить срок визы. Он показывал заключения врачей, клялся, что через 5–6 дней на носилках внесет мать в самолет…

Да, я знал: не уложимся в срок, и все пропало. Сидеть нам в СССР еще несколько лет.

В министерстве юстиции РСФСР сотрудница — небольшого роста, пухлая, с помятым, какое бывает после бурно проведенной ночи, лицом, — не удержалась, чтобы не нахамить.

— Ведите себя поприличнее, — сделали ей замечание.

— Поговорите! Выгоним отсюда! — заорала она пуще прежнего.

— Как вы себя ведете!

— Безобразие!

Евреи дружно выражали негодование. Хулиганка умолкла.

Документы у нас приняли, не выдав ничего взамен. Зато, когда в конце дня получали, оказалось не все правильно оформленным. Но разговаривать с евреями никто не пожелал. Как и в Министерстве иностранных дел СССР…

В высотное здание МИДа на Смоленской площади люди приехали с разных концов страны, чтобы сдать легализованные в министерстве юстиции документы, точнее — копии дипломов, трудовых книжек… Сдать их надлежало опять же не получая ничего взамен.

Какого же было наше удивление, когда мы увидели дверь комнаты №127 запертой на ключ. В часы приема…

Милиционер посоветовал обратиться в канцелярию. В канцелярии наотрез отказались говорить с «предателями» и «изменниками». Будто соревнуясь, сотрудники МИД кричали: «Гнать ИХ в шею! Пошли вон!».

Я взялся было за трубку местного телефона, предназначенного для посетителей. «Положи! — заорал длинный господин. — Не для тебя телефон…».

— А для кого?

— Для нас.

— У вас телефонный аппарат на столе.

— Не твое дело!

Кто-то из работников МИД сказал нам тихо, чтобы не слышали сослуживицы:

— Пройдите в Консульское Управление. Оно размещается рядом, в трехэтажном

доме...

В Консульском Управлении повторилось все то же самое: документы у нас не принимали, кричали... Мы заявили, что не покинем здания, пока у нас не примут документы. Саша Горт — уравновешенный, интеллигентный парень из Киева — звонил по местному телефону. Ему называли все новые и новые номера... Меня к телефону не подпускали. Cвои.

Саша продолжал звонить, когда по окончании рабочего дня сотрудники министерства лавиной двинулись к выходу. И тут меня прорвало:

— Неужели среди вас нет ни одного, кто бы гордился за учреждение, в котором служит?!

— Кто говорит о гордости?! — раздался за моей спиной насмешливый голос.

— Я.

— Ты?!

— Да, я! — и перешел на «ты». — Ты полагаешь, будто один имеешь право на гордость? Представь себе, что я имею на гордость не меньше прав. И я считаю за честь защищать свою Родину!

— Какую это свою? — взбесился дипломат.

— Государство Израиль!

— Ну и проваливайте... Еще вернетесь, крокодиловы слезы лить будете... Вернетесь!

— Не вернемся!

Обстановка накалилась до предела. Восемь евреев, как могли, сдерживали хулиганские наскоки двух десятков дипломатов.

— Гена, — сказал я сыну, — пойди позвони западным... Пусть посмотрят эту картину...

Наших недругов как волной смыло.

Выручил Саша Горт: он остался еще на день в Москве, сдал документы за всех. Позвонил в Ленинград: — Все в порядке. До встречи! ...

Мы встретились на Tель-Авивской улице Аяркон, у посольства Финляндии, в Международный день защиты прав человека. На митинге...

Наверное, на этом месте можно было бы поставить точку, ибо все последовавшее за получением визы то же, что пережили и десятки тысяч других «советских» евреев. Но я ведь пишу не для евреев, выбравшихся из СССР, а скорее ради тех, кто еще там, кому надо помочь преодолеть расставленные КГБ рогатки...

Лично у меня не болела голова за то как вывезти картины — полотна мастеров эпохи Возрождения или иконы... Чтобы взять с собой картины, написанные Геннадием, надо было сделать две сотни фотокопий, показать картины в Русском музее, уплатив за осмотр каждой. И потом — стоимость каждой, какую установит эксперт. На все это у нас не было денег, и мы роздали все до одной картины родным и друзьям.

Другое дело — книги. Сколько мог, отправил бандеролями. Остальные, что-то около тысячи томов, упаковал для отправки по железной дороге. Подарочные экземпляры — Евтушенко, Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского... взял с собой, в самолет.

Просматривая личный багаж, таможенник отобрал маленькую, в сером переплете книжицу — первое издание А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

— Эта книжка издана в СССР, — протестовал я, — легально. Предисловие к ней написал сам Твардовский... Я ее приобрел в магазине. Здесь, в Ленинграде...

— Солженицына конфискуем.

— Но, в таком случае, я отдам книжку своим...

— Сказано: конфискуем! Перед выходом на летное поле, к самолету, таможенник и пограничник превзошли сами себя: открыли баночку консервов, разрезали пачку масла, разломали плитку шоколада...

Откровенно говоря, я и сам не знал сколько у костюма-тройки карманов. Узнал, выворачивая их перед таможенником.

— А зачем вы берете с собой книжки о сионизме? — поинтересовался пограничник.

Читаю названия: «Агрессия Израиля и международное право», «Источник кризиса», «Мы судим сионизм» ...

— Вижу, — говорит он, — но учтите: там тоже есть таможня... Не пропустят.

Не мог же я ему сказать, что везу с собой вышедшие в последнее время труды «специалистов» по еврейскому вопросу, чтобы попытаться, если этого не сделал кто-либо другой, опровергнуть ложь и наветы на мой народ, рассказать о том, как воспринимаются писания лжеученых в Союзе читающей, думающей публикой. (Одна рецензия опубликована. Вторая — в редакции.)

Авиаторы торопят таможенников и пограничников: пора выруливать на старт. Но проходит еще с полчаса, пока мы, наконец-то уже идем к самолету.

У трапа снова проверка документов. Не доверяют друг другу. Проверяют один другого... Офицер говорит Геннадию:

— Воевать торопишься!

— Надо же кому-то защищать Родину, — не сдержался сын.

Я пишу «не сдержался» потому, что и от трапа самолета им ничего не стоило повернуть нас обратно.

Слава Богу, наконец офицер остался на летном поле, мы — на борту воздушного лайнера, взявшего курс на Берлин...

Мы еще боимся предаваться радости: от советских властей всего можно ожидать. Но, когда стюардесса подает нам за завтраком красную и черную икру, смеемся: «Оказывается, надо стать эмигрантом, чтобы увидеть на своем столе икру...». Вспомнился анекдот: приходит старый еврей в знаменитый Елисеевский магазин, на Невском. Спрашивает черную икру. Ему отвечают: «Черной икры нет». «А красная?». «Вот жид настырный! Говорят ему «нет», так подавай красную!». «О! — воскликнул еврей. — это я уже слышал. Еще до революции... Но тогда, правда, была икра...».

В столицу «первого немецкого государства рабочих и крестьян» мы прилетели в двенадцатом часу дня. Нас, группу евреев, провели в отдельное помещение, в котором нам предстояло просидеть до 19 часов — времени вылета самолета на Вену. Выйти в другой зал или подышать воздухом не разрешили.

Что такое Свобода узнали лишь по прибытии в столицу Австрии. Никто нас не пытался изолировать от внешнего мира. Никто, в том числе и таможенники, нас не обыскивали.

Вот где оценили мы трагикомичность положения восточногерманских пограничников, сказавших нам на прощание: «Завидуем!», «Счастья вам!».

В замке Шенау нас ждали. Столы накрыты белыми скатертями. Подали праздничный ужин. С вином. И мои сыновья впервые в жизни пригубили бокалы... Евреи пели, плясали, знакомились.

Спустя несколько часов все мы — композитор Александр Маневич с супругой, из Ленинграда, инженер Израиль Калиновский и его жена Поля — педагог по музыке из Одессы, семья техника Анатолия Вальбернски из Каунаса, евреи из Грузии, Белоруссии, Молдавии — летели одним самолетом в Тель-Авив.

...В аэропорту Лод мою семью рассадили в две легковые машины добровольцев Перлмутера и Рудена, доставляющих репатриантов из СССР к месту жительства.

Едем на север страны. К границе с Сирией и Ливаном.

На дорогах патрули, военная техника. Чувствуется, фронт где-то совсем близко. Люди, встречающиеся нам, спокойны, радушны. С кем ни перебросишься словом, убеждают: «День-другой, и конец войне».

В полдень мы дома. В мaлоне «Ракефет», что в горах Цфата.

МЫ ДОМА. Принимаем гостей... Рослые, красивые, веселые парни — солдаты Алоний Барух и Авий Нисимов. Оба из Хайфы, куда приехали с родителями четверть века назад. Теперь сами — родители: у каждого по двое ребят. Работали шоферами, стали танкистами... Потом пришел принять душ (гигиена на фронте — дело не последнее) Менаше Аихлаер — сабра 45 лет. Из Иерусалима. У Менаше пять сыновей и пять дочерей. Аихлаер смеется: «Еще хочу...».

Разве ж им, приехавшим из Румынии, Польши, Югославии и многих других стран и выросшим здесь, в Израиле, нужна война? Им, превратившим пустыню в цветущий сад или, как сказал, сидя у меня в ленинградской квартире, Виктор Понедельник: в страну-сказку. Тысячу, миллион раз: нет!

Нам нужен мир. Мир нашей земле, дому моему!

МОЙШЕ БЕН ШАЛОМ

Октябрь 73 — февраль 74

Цфат — Бней-Брак

.