Еврейская семья в советском союзе

Документальная повесть в двух частях

Иерусалим, 1980 г.

***

...И, однако, когда они будут в

земле врагов своих, Я не презрю их...

Вспомню для них завет с предками,

которых вывел Я из земли египетской

перед глазами народов...

/Левит, глава 26/

ПРОЛОГ

Поезд тронулся с места, и безлюдный перрон медленно проплывал перед глазами пассажиров, прильнувших к окнам вагонов. Провожающие же прильнули к железной решетке, оградившей от них перрон, родных и близких и другой, пока недосягаемый для них мир. Они улыбались, но слезы текли по их взволнованным лицам, а губы беззвучно повторяли одну фразу — до скорой встречи на родной земле, это благоговейное расставание, похожее скорее на вдохновенную молитву в день «Рош-Ашана», длилось лишь мгновение, — экспресс Москва-Вена быстро набирал скорость, и провожающие, гонимые болью разлуки, побежали вдоль железного занавеса, разделяющего два мира...

Быстро за поворотом исчез из вида Брестский вокзал и с ним провожающие за железным занавесом. Пассажиры экспресса, только что вырвавшиеся из-под этого железного занавеса, мчались в неизвестное, но вожделенное будущее. Опьяняющее чувство приобретенной свободы и человеческого достоинства преобладали над всеми другими чувствами, и казалось, что все события, которые быстро менялись, как в калейдоскопе, происходят во сне...

Наступил вечер, и мы зажгли в купе четвертую ханукальную свечку, уже не прячась, как накануне, выезжая из Москвы. Громко прозвучала молитва, и четыре ханукальных огонька торжественно и весело засветились в нашем купе, напоминая нам, что чудеса, свершенные в былые времена для наших отцов, свершаются и сейчас в наши дни для нас. Да, чудо свершилось! (благодарение Всевышнему). Из темного галута на светлый путь избавления. Постепенно выходим из осторженного состояния полусна и начинаем реально ощущать действительность. Время близится к полуночи, и уже надо спать. Но теперь как раз не спится. Волнение еще не улеглось, и я встаю с постели, выхожу в коридор и устраиваюсь у окна. Подходит советский проводник вагона и начинает задавать всевозможные колкие вопросы.

— Куда же вы думаете направиться, господин, в Америку или в Германию?

Меня очень возмущает этот вопрос, но он невозмутимо утверждает, что он каждый раз наблюдает в Вене, как определенная группа пассажиров его вагона отделяется от всех и не следует за представителем Израиля. Он это отмечает и ведет даже статистику этого явления. Потом мой собеседник переходит в открытую антисемитскую атаку на сионистов, обвиняя их в том, что они подстрекают евреев покидать социалистическую родину.

Я начинаю ему доказывать истинные причины эмиграции евреев: религиозное и национальное преследование, экономическое притеснение (вытеснение с руководящих должностей, дискриминация при приеме на работу и др.). Проводник вагона, похожий скорее на артработника по пропаганде, ничуть не смущаясь, подтверждает: «Да, верно, мы их уже вытеснили из торговли и почти — из научно-исследовательских институтов, а также резко ограничиваем сейчас их прием в высшие учебные заведения».

— Так почему же не разрешаете им свободно выехать? — спрашиваю прямо.

— Потому что еще не пришло время. Это будет сделано постепенно, по нашему усмотрению, чтобы не подорвать наши силы и не допустить утечки секретной информации, — следует откровенный ответ.

— Так зачем же обвиняете их во всех смертных грехах и ругаете за желание выехать, у них ведь нет другой альтернативы.

Тут мой собеседник выходит из равновесия и, забыв все правила приличия, начинает с гневом ругать евреев и еврейство, приписывая им жадность и стяжательство, хитрость и нечестность, воровство и бездушие, приводя при этом разные примеры, и когда он, распаленный ненавистью, доходит до распятия евреями Христа, я резко прерываю этот гнусный и в то же время тривиальный, шаблонный поток антисемитских наветов на наш народ, сказав ему резко: «Спасибо за откровенность, вот за эту-то вашу зоологическую ненависть к евреям, которая обычно называется антисемитизмом, они и стремятся покинуть вашу страну!» Он побагровел от гнева, но парировать нечем было...

Взволнованный и возбужденный этим словесным поединком я медленно зашел в купе. Близкое соприкосновение со звериной и откровенной ненавистью к моему народу не могло пройти бесследно и безболезненно. Так библейский персонаж Яков, хотя и победил в поединке ангела-хранителя Эйсава, однако был поражен в бедро.

Я с болью в сердце понял насколько коварны наши враги, которые не оставят нас в покое даже на нашей Родине. Необходима бдительность, но не одиночки — Дон Кихота, а бдительность всего народа. Уже гораздо позже, в Израиле, я убедился, что именно этим страдает наш народ на своей родине — отсутствием бдительности и сплоченности, чем, разумеется, пользуются внешние и внутренние враги для подрыва и уничтожения Израиля. А тот факт, что, несмотря на это, Израиль продолжает существовать и развиваться, свидетельствует об особой опеке над ним Высших сил (ממרום שולח יד), спасавших его уже не раз от коварства, злобы и мощи наших врагов.

Однако, полагаться только на чудо нельзя; очевидно, пришла уже крайняя пора проснуться от беспечности и сплотиться нашему народу... Разные мысли о судьбе нашего народа витали в уме до утра, то ли во сне, то ли наяву. Между тем караулы пограничников сменяли друг друга всю ночь. Чехословацкие пограничники сменили польских, а последними в нашем вагоне встали в караул австрийские пограничники.

Светало... Незабываемая бессонная ночь кончилась, мы подъезжали к Вене. Наступило утро — 8 декабря 1975 года.

Автобус Еврейского Агентства, в который перешли почти все пассажиры нашего вагона, быстро проехал по центру Вены и остановился у гостиницы Красного Креста. Комфортабельная гостиница открыла перед нами свои ворота, и мы очутились как бы в миниатюрном Израиле: повсюду израильские флажки, гербы и плакаты, огромная ханукальная лампа, синагога, в которой молились, в основном, служащие-израильтяне, и, наконец, особое ощущение праздничной атмосферы, которая обычно царит на вокзале, при встрече члена семьи, вернувшегося после длительной разлуки домой. После пережитых волнений и нервного напряжения мы купались в лучах праздничного гостеприимства.

Вечером мне выпала честь зажечь пятую ханукальную свечу в салоне столовой. Волнуясь, поздравляю присутствующих с праздником Ханука, произношу торжественную молитву и зажигаю свечи на ханукальном подсвечнике. Хочется сказать что-то важное, значительное в этот торжественный и волнующий момент, но трудно найти подходящие слова для выражения обуревающих меня чувств. Ведь, словно в сказке, за одни сутки я был превращен из преследуемого еврея, тайком зажигавшего ханукальную свечу, в гордого потомка Хасманеев, торжественно зажигающего ханукальные свечи перед новыми репатриантами, ожидающими вместе со мной самолета в Израиль.

Вдруг я вспомнил одну из песен, сочиненных мною после Шестидневной войны, когда тоска по Родине и народу Израиля мучительно искала какой-то выход. Я начал петь:

1

Нам Хасмонеи примером служили,

Дух Маккавеев на подвиг нас звал,

Когда на войне Шестидневной мы были,

А Иерусалим свободным вновь стал.

ІІ

Вражьи орды коварно напали

На Родину нашу в субботу суббот,

Когда все евреи молитвы читали,

Молился за мир горячо наш народ.

ІІІ

В Йом Кипур в войне мы в опасности были,

Плотину прорвали уж волны врага,

Но вражьи воды нас не затопили,

И не затоптала нас вражья нога.

ІV

Все позабыли враги и грозятся

Вновь на Израиль войною пойти,

Так пусть они знают, о чем в песне поется,

И Кто обещал нам на помощь прийти.

Кто от беды наших предков спасал

И от врагов наш народ защищал,

Он и теперь нас от них защищает,

С ним наш народ всегда побеждает.

Кто от беды наших предков спасал

И от врагов наш народ защищал,

Он и теперь нас от них защитит,

И с ним наш народ всегда победит.

Дружные аплодисменты и радостные лица присутствующих ободрили меня, и на концерте самодеятельности, который состоялся потом, я вспомнил еще несколько своих песен. Особенно понравилась всем песня, сочиненная мною на музыку композитора и певца М. Магомаева, — «Родина»:

Родина — край дивный, незабвенный,

На берег твой хочу скорее встать,

Тоска к тебе сильнее всяких преград,

Детей своих ждет Родина-мать.

1

Встала ты, и в мире наступила весна,

Шар земной украсило имя твое.

Ты поднялась из руин, святая страна,

Родина — спасенье мое.

ІІ

Можно жить без писем, от дома вдали,

Жить без сна, шагать во тьме без огня,

Но нельзя мне жить без священной земли,

Родины, зовущей меня!

ІІІ

Вижу, как народ мой воспрянул от сна,

Как весной, бурно потоки текут,

Так спешим к тебе, родная страна,

К Родине все дороги ведут.

ІV

Мы пойдем по нашей священной земле,

Счастливые, радостно песню споем:

Вот сбылась мечта — я-новый оле!

Привет тебе Израиль, шалом!

Родина — край дивный, незабвенный,

На берег твой хочу скорее встать,

Тоска к тебе сильнее всяких преград,

Детей своих ждет Родина-мать.

После концерта ко мне подошел Авраам — работник Еврейского Агенства — и стал интересоваться, как я сочинял эти песни в галуте, как я жил там. Мои короткие ответы не удовлетворили любознательности моего собеседника, и тогда я обещал ему после приезда в Израиль написать свои воспоминания.

— Только начните с детства, — попросил он.

Немного подумав, я ответил:

— Я начну свой рассказ с прибытия сюда. Ведь это же долгожданный исход — Пролог к новой жизни, и он должен всегда служить прологом к воспоминаниям о пройденных дорогах исхода.

***

Поди из земли твоей, из родства твоего,

из дома отца твоего в страну, которую я укажу тебе.

/Бытие, гл. 12/

Часть первая

1. Мой городок Корец

Страна родства моего — это Волынь, славный старинный городок Корец на восточной окраине довоенной Польши, расположенный на живописных скалистых возвышенностях ледникового происхождения, на одной из которых до сих пор сохранились руины старинного замка с останками башен и крепостных стен, построенного польско-литовскими князьями в 1399 году. Почти со всех сторон город омывается водами тихой речки Корчик, от которой он взял свое название — Корец. Из любой окраины города можно спуститься по крутым тропинкам или ступенькам, вырубленным в скалах, к речке, на противоположном берегу которой простираются равнинные черноземные поля, а на холмах — лиственные леса. Только в одном месте, в восточной стороне города, речка не опоясывает его, и через образовавшийся перешеек проходит шоссе на Киев. Во время Польского владычества с 1920 до 1939 года польско-советская граница пересекала этот перешеек, а торговый путь, имевший когда-то важное значение, зарос в этом месте травой. Это шоссе, являющееся главной улицей города, связывает его через мост на западной окраине с областным городом Ровно.

Постепенно город стал расширяться по ту сторону реки. Были построены за мостом у реки мельницы и вдоль шоссе жилые дома, а напротив руин замка, на пологом берегу, выросла новая еврейская улица рядом с украинским селом, названным Новый Корец.

Все воспоминания детства связаны с этой речкой. Ранней весной мы нередко убегали из школы наблюдать, как льдины плывут по разгулявшейся широкой реке, и как они с грохотом ломаются у ледорезов, защищающих мост, зимой же ходили кататься на санках и скатывались с прибрежных возвышенностей на накатанный скользкий лед реки.

Летние школьные каникулы мы также почти целый день проводили на берегу реки: купались, загорали или просто играли на зеленом лугу, где паслись стада коров. Тут же женщины полоскали белье, а водовозы наполняли большую деревянную бочку, которую затем лошадка медленно везла на телеге в гору... А кругом, куда ни взглянешь, — цветущие сады и огороды у прибрежных лугов, вдоль крутых подъемов...

2. Из глубин истории

История еврейской общины Корца, одной из наиболее древних на Волыни, как бы в миниатюре, повторяет историю польского еврейства.

Свидетельства о зарождении еврейской общины имеются в документах, найденных в Корецком старинном монастыре, датированных 1240 годом. Однако, согласно историческим данным, основной приток евреев на Волынь падает лишь на середину 15-го столетия, когда, согласно Люблинской унии, Волынь перешла от Литвы к Польше. После перенесенных преследований в Литве евреи Волыни вздохнули свободней, получив некоторые узаконенные привилегии от польского короля Зигмунта-Августа второго и присягнув волынскому воеводе — князю Чарторыскому на верность королю и королевству польскому. Уже в 17 веке существовало в Корце 8 синагог, бикур-холим и другие еврейские организации. Однако кровавые казацкие погромы почти полностью уничтожили еврейскую общину Корца также, как и других городов Волыни. В 1648 году банды Хмельницкого захватили Корец, Луцк, Кременец и другие города Волыни, вырезав почти все еврейское население. В 1655 году в Корце насчитывалось лишь 10 еврейских домов. Благодаря своему выгодному географическому положению, находясь на торговом пути, связывающем Киев с западом, Корецкая община сравнительно быстро восстановилась, но в начале 18 века ворвались на Волынь казаки Мазепы, за ними армия шведов, затем русские войска и вслед за ними поляки. Эти бедствия значительно усугубили положение евреев. Еврейские общины вновь поредели. Согласно имеющимся статистическим данным, в 1765 году в Корецкой общине числилось 937 евреев, в Луцкой — 1112, в Кременецкой — 6490.

В начале 18 века в Польше быстрое развитие получила промышленность. В 1786 году воевода Чарторыский основал в Корце первое промышленное предприятие, на котором работали евреи, а в 1791 году на промышленных предприятиях города уже работало 60 евреев. В основном, евреи работали на фаянсовом заводе, изготовлявшем высококачественную фарфоровую посуду, которая иногда была даже украшена надписями на иврите: «для молочной пищи», «для мясной пищи». Экономическому и духовному развитию общины способствовало создание еврейского издательства в 1776 году. Это издательство выпустило в свет много книг по Кабале и хасидизму.

В начале 17-го века в Корце жил рабби Пэсах, племянник Марала из Праги. Рабби Пэсах был отцом известного рабби Шимшона Острополер, распространившего среди еврейского народа Польши Кабалу, которую продолжил потом святой «Ари». Еврейская община Корца занимает видное место не только в развитии Кабалы, но также и в истории и развитии хасидизма, пустившего глубокие корни в Волыни. Ученик и наследник духовного клада Баал-Шем-Това рабби Дов-Бэр из Мизрича, известный под именем Дубенский Магид, распространил хасидизм по всей территории Волыни, Подолья и Украины, быстро увеличив количество приверженцев хасидского учения, в том числе и в Корце.

Среди учеников Баал-Шем-Това особое место занимает рабби Пинхас Шапиро, известный под именем рабби Пинхас Корецер /т.е. из Корца/. Родившись в Литве, он получил классическое талмудическое воспитание. Но познакомившись с Баал-Шем-Товом и его учением, стал горячим его сторонником, а в 1760 году поселился в Корце. Его влияние на простой еврейский народ Корца и всей Волыни было огромным, но при этом он не вмешивался в споры между хасидами и их идейными противниками, возможно, потому что был воспитан на книге Рамбама «Морэ Нэвухим». Благодаря этому религиозному философу с чистым прекрасным сердцем и глубоким острым умом, город Корец получил мировую известность. Имя рабби Пинхаса Шапиро украшает историю корецкой еврейской общины.

С разделом Польши в 1793 году, города Волыни, в том числе Корец, отошли от Польши к России, что нанесло им значительный экономический ущерб.

Согласно данным И.Гессена («История еврейского народа в России», Петроград, 1916), еврейское население Корца в 1847 году составляло 3832 человека, а в 1897 году – 4060 человек. Занимались они, в основном, торговлей хлеба и леса и ремеслом.

29 июня 1881 года большим пожаром было уничтожено большинство домов жителей Корца, а также 13 синагог, в том числе синагоги, построенной в в 1681 году. Но, благодаря взаимной помощи и взаимной поддержке жителей города, он быстро отстроился, и экономическая жизнь города вошла в свою колею.

В 1886-1902 годах в Корце были уже основаны Талмуд-тора, еврейская больница, еврейская библиотека и вечерняя школа для взрослых по изучению иврита.

3. Колыбель моя — Берездовский переулок

Отчий дом, в котором я родился и провел свое детство, стоял в тихом Берездовском переулке, который граничил с украинской частью города и носил уже на себе отпечаток полусельской окраины. Немощенный, утопающий в зелени садов и огородов, он навсегда запечатлелся в моей памяти со всеми подробностями. Каждый дом имел для нас, еврейских детей, обитателей переулка, свой неповторимый колорит и особый смысл.

По этому переулку мы толкались летом босиком, увязая по щиколотки в горячей пыли, которую тучами поднимали в воздух проезжающие изредка подводы. Осенью месили мы на улицах переулка густую черноземную грязь, а зимой бегали по снежным сугробам и катались на санках. От центральной улицы им. Костюшко Берездовский переулок круто спускался вниз, образуя прекрасную горку для катания на санках, и зимой мы проводили там почти все свободное время. Сразу за горкой находилась так называемая «Торговица», то есть Торговая площадь. Никакой торговли однако там не было, огромная площадь использовалась только для проведения ветеринарного осмотра лошадей или для установки цирковой арены, а в остальное время служила футбольным полем. Для детей переулка «Торговица» всегда была центром всех встреч.

За площадью высилась большая синагога. Напротив синагоги начинались владения богача Хаима Сапира: большой жилой дом, суконная фабрика и мельница. Наш дом был отделен от этих владений маленьким домом вдовы Енты, крытым соломой, в отличие от остальных домов переулка, крытых красной черепицей. Часто я бродил по двору мельницы среди многочисленных крестьянских подвод, с зерном или уже с мукой, стараясь украдкой забежать в котельную или в производственные помещения. Работа парового двигателя и вращение громадного махового колеса казались мне настоящим чудом и верхом технического совершенства.

В доме напротив нас жили два хозяина, на одной стороне доме — пекарь и молочник Арон, сердитый, но веселый человек, иногда рассказывавший нам просто и интересно разные истории из своей жизни в царской армии; а на другой стороне дома жил бондарь Ипик. Семья бондаря была очень гостеприимна, и зимой, вечерами, я охотно проводил у них время. Большая комната в квартире была превращена в мастерскую, заполненную дубовыми стружками, щепками и уже готовыми клепками. Печка всегда была горячая, хозяева — сердечные и простые, а дверь была гостеприимно открыта для каждого в любое время. Летом бондарная мастерская перемещалась во двор, и мы часто использовали имеющиеся там дубовые бревна и готовые бочки для игры. От этого дома и почти до конца переулка тянулся большой огород, после уборки урожая на нем устраивались игры в войну или разбойников, при этом использовались, конечно, оставшиеся стебли растений. На нашей стороне ближайшим соседом был Маркел-маляр, исключительно набожный и благочестивый еврей, который делал свою работу по побелке квартир очень тщательно и добросовестно, но неимоверно медленно и поэтому, может быть, жил очень бедно. В глубине двора стоял накренившийся во все стороны ветхий дом Йоселе Майстера, у которого было семеро детей, воспитывавшихся очень строго и жестко, самый старший из них — Эле — был моим сверстником. Переняв от своего отца сердитый нрав, он часто ссорился и дрался со мной. Йоселе Майстер работал на складе у купца, заготавливавшего репчатый лук для экспорта. Далее стояли дома Янкеля Портного, который шил для магазина готовой одежды, и Ицика Клезмера, прекрасного музыканта, виртуозного скрипача, сопровождавшего своей игрой немые фильмы в единственном кинотеатре города. Из окон его дома часто доносились звуки еврейской и классической музыки. За ними жила семья Бидро, которая содержала лошадей, и нам детям было интересно наблюдать за их кормлением. В конце переулка стоял богатый кирпичный дом польского военнослужащего с большим садом, протянувшимся до Березовской улицы. Наш родной дом № 15 был построен еще прадедом, которого звали, как и меня, Шмуэль, занимавшимся древним гончарным ремеслом. На чердаке дома сохранилось деревянное гончарное колесо, которое являлось важным объектом моих детских игр.

Дом был большим, просторным из пяти комнат. В кухне была хорошая русская печь, в которой мама, светлой памяти, пекла халы и сдобное печенье на субботу, а иногда и хлеб насущный на всю неделю. Входная комната, служившая также для устройства кущи в праздник «суккот», имела приспособление для открывания крыльев крыши в праздник «суккот». Отдельная дверь вела в большой, но запущенный сад. В нем было много фруктовых деревьев: хороших сортов груш, слив, вишен, яблонь, посаженных еще дедом Дов-Бэром. Также было много кустов желтой и красной смородины, крыжовника и малины. К сожалению, мы не умели и не привыкли за ним ухаживать. Ветви яблонь разрослись низко над землей и часто ломились от обильного урожая, трава и крапива не уничтожались. Но и в таком виде сад был предметом зависти соседей как еврейских, так и украинских, которые часто ломали забор и постепенно «помогали» нам убирать урожай фруктов и ягод. Если для живущих рядом украинцев их огороды и сады составляли основной источник дохода, то мы просто пользовались плодами сада для себя, а овощи вообще не выращивали. Часто мы приглашали в сад товарищей, угощали его плодами соседей, и сами там отдыхали. Я никогда не забуду прелести весеннего пробуждения сада, его цветения, моего наблюдения за созреванием плодов. Близкое общение с природой, может быть, и пробудило у меня желание учиться сельскому хозяйству.

Запущенные и плохо используемые приусадебные участки, принадлежавшие евреям, проживавшим на нашей стороне переулка, граничили с ухоженными и хорошо используемыми садами и огородами украинцев, живших на следующей параллельной к нам улице, от которой и начиналась уже украинская часть города, тянувшаяся до свекольных плантаций сахарного завода и близлежащих сел, расположенных у самой границы с Советским Союзом.

Эта украинская улица, начинавшаяся также с центральной улицы, расположенной напротив православной церкви и монастыря, превращалась в дни православных праздников в пеструю ярмарку. Разнообразные товары лежали на прилавках лотков, выросших внезапно почти по всей улице. Крестьяне из всей округи, приехавшие на праздник, заполняли эту и близлежащие к церкви улицы. Шла бойкая торговля под аккомпанемент церковных колоколов и монотонных песен нищих и инвалидов, просящих милостыню. Через огороды наших украинских соседей мы изредка ходили на украинскую улицу за вкусной холодной водой из колодца. Иногда, когда мы затевали игры на огородах, граничащих с украинскими, возникали ссоры с украинскими детьми. Они кричали нам — «жиды пархатые», а мы в ответ скандировали — «му-жи-ки», выражая этим наше крайнее возмущение. Иногда эти ссоры заканчивались бросанием камней и дракой.

Так на нашем переулке нам не давали забывать, что еврейское местечко, даже под голубым небом и ласковым солнцем, это только островок среди бурного неприязненного моря, грозные волны которого готовы залить и уничтожить его в штормовую погоду.

4. Воспоминания детства. Просвещение

Первые воспоминания детства почему-то связаны с посещением дедушки Гершеля и бабушки Голды-Леи (маминых родителей), сад на крутом склоне, где стоял их дом, оттуда вид на речку и мельницу запечатлелись в детских воспоминаниях, как чудесные видения. Особенно ярко запомнился вечер, когда трехлетним ребенком я возвращался оттуда с родителями домой и впервые увидел звездное ночное небо и луну. Я был очарован и озадачен этим загадочным видом, просил объяснить, что это такое, но удовлетворить мою любознательность и успокоить меня удалось не сразу. И долго потом находился под впечатлением впервые увиденной величественной и загадочной вселенной.

Дедушка Гершель был столяром, и дом их всегда был наполнен ароматом сосновых досок и стружками, которыми я любил играть.

Другой дедушка, Дов-Бэр, рано умер, и отец рассказывал мне о том, что дедушка посадил и развел сад у нашего дома еще в ранней молодости, когда помогал своему отцу, то есть моему прадеду Шмуэлю, в его гончарном производстве. После женитьбы на Малке, девушке из богатой купеческой семьи, дедушка предпочел лепке горшков торговлю ими и основал магазин гончарной посуды, который потом перешел в наследство к моим родителям.

Перед началом первой мировой войны дедушка Дов-Бэр отправил своего единственного сына Авраама в Америку для того, чтобы уберечь его от службы в царской армии. Но судьбе было угодно, чтобы в Ливерпуле, где эмигрантов выдерживали на карантине, его забраковали по какому-то недомоганию и вернули обратно в Россию. Пришлось ему пройти солдатскую службу и участвовать в войне. Отец часто рассказывал нам разные эпизоды из своей военной службы, которая окончилась для него благополучно с началом революции.

Наступил бурный 1917 год, но волны революции не сразу докатились до Корца, и, вернувшись с фронта домой, стройный парень Авраам вскоре женился на скромной девушке по имени Энья, работавшей продавщицей в мануфактурном магазине. Родители ее были очень честными и богобоязненными людьми, особенно мать Голда-Лея (моя бабушка), которая всегда была занята благотворительной деятельностью. Ее благотворное влияние значительно отразилось на моем воспитании. Другая бабушка Малка, очень честная и простая, всегда была занята своими торговыми делами и только изредка могла уделить внимание своим внукам. Она торговала гусиным мясом и салом в центре рынка. Осенью и зимой в любой мороз и непогоду, греясь у горшка с горячими углями, она доброжелательно приговаривала: «Кушайте на здоровье», — всовывая товар в сумки покупательниц и записывая долг в книгу с бесконечными цифрами. Дефицит все рос, и для покупки новой партии гусей или проса для откорма их, ей самой часто приходилось одалживать деньги под большие проценты. А в городе ее считали богачкой, и все доверяли свои деньги Малке Дер Дайчке, как ее называли в городе. При доме был пристроен большой сарай, в котором стояли клетки с гусями. Отец кормил и поил их, а я с братом Бэрлом охотно помогали ему.

Мой брат Бэрл, старше меня на 2 года, родился в 1920 году, когда на смену большевикам и разным бандам пришли поляки, и жизнь в Корце начала входить в колею. Евреи начали открывать свои магазины и мастерские. Я родился уже в сравнительно спокойное время, когда улеглась военная буря, и первые годы становления польской власти проходили довольно безмятежно. Безмятежное спокойствие царило и в детской душе до тех пор, пока в один прекрасный день я не очутился первый раз в «Хэдэре», который размещался в большой синагоге под названием «Трискэрклайз». За длинным столом сидели мои сверстники, в основном трехлетние мальчики, и повторяли хором за учителем «а-лэф, бэйс, ги-мэл». Учитель, которого все звали — рэбэ, восседал во главе стола и строго следил за каждым из них. Мальчики постарше, четырехлетние и пятилетние, в это время сидели за другим столом и повторяли самостоятельно предыдущий урок, а некоторые из них весело разговаривали или просто играли друг с другом.

Воспоминания об этом дне оставили глубокий след в моей душе. Я был смущен и поражен этим новым миром, открывшимися мне, а строгие взгляды рэбэ и розга в его руке наполняли мою душу страхом. Но мне повезло: мой старший брат Бэрл находился в старшей группе и, глядя на него, я вскоре пришел в себя и успокоился. В хэдэре мы кушали каждый свой сухой паек, взятый из дома, а в сумерках с нетерпением ожидали прихода родителей, чтобы возвращаться домой. Несколько раз менялся у меня хэдер, а с ним и рэбэ, и соученики, но ни один из них не оставил глубокого следа, не запечатлелся в детской памяти. Период «хэдэра» прошел, как легкий сон, который особенно не запомнился, но сама душа проснулась от детского сна именно в хэдэре со звуками «алэф-бэт»!

С шестилетнего возраста учитель «мэламэд» стал приходить ко мне на дом. Каждый день в течение часа он занимался со мной изучением Библии и молитв. Этот учитель запомнился мне своей строгостью и добросовестным отношением к делу. Помню, как однажды ранней весной, когда я увлекся наблюдением ледохода на речке, забыв про урок учителя, он вдруг очутился там возле меня, рассерженный, размахивая своей палкой и крича, что целый час он меня разыскивал. Потом он повел меня домой и все-таки провел со мной урок положенное время.

Много позже я понял, что часто неблагодарный, но всегда благородный труд многих «рэбэ» и «мэламэдов» в значительной степени способствовал распространению знаний Торы и иудаизма среди еврейских детей.

Упомянутый меламед занимался со мной на дому и после того, как я, с семилетнего возраста, начал посещать народную начальную школу с преподаванием на польском языке. В Корце было три таких школы, в первой обучались дети из православных семей /украинцы/, во второй — из семей католиков /поляки/, а в школе №3 обучались еврейские дети, которые в субботу и религиозные праздники, также как и в первый день недели, не учились. Это была большая победа еврейской общины над городским управлением, которое вначале было против такого порядка занятий в еврейской школе.

Вспоминая первый день занятий в первом классе этой школы. Не очень охотно пошел я с новым ранцем на спине в этот новый и пока чуждый для меня мир. Школа находилась далеко от дома, почти на окраине, возле моста, и я опоздал на первый урок. Я абсолютно не понимал польского языка, ибо дома и на улице мы разговаривали только на идиш. Расстроенный, я сидел за партой, не понимая, что говорит учительница, хотя она, стараясь быть понятой, часто употребляла отдельные еврейские слова.

Постепенно я начал привыкать к школе и к новому языку. Первые детские книжечки на польском языке увлекли меня в волшебный мир сказок. На переменах я любил вместе с другими учениками наблюдать за цепочкой подвод, везущих по главному шоссе сахарную свеклу на сахарный завод. Поздней осенью, когда после заморозков, шоссе становилось скользким, лошади с трудом преодолевали крутой подъём после моста, получали жестокие побои кнутами от крестьян, вновь спотыкались и падали под градом ударов. С искренним состраданием мы смотрели на мучения бедных животных и удивлялись тому, что взрослые, серьезные люди ничего не могут или не хотят сделать, чтобы облегчить страдания животных. Впервые я столкнулся с такой явной людской жестокостью и равнодушием, и это меня очень озадачило.

Через несколько лет нашу школу перевели в другое здание, которое тоже находилось на главном шоссе, но близко от дома, напротив родного Берездовского переулка. С тех пор я начал учиться с большим желанием, тем более, что именно тогда был введен урок иврита и иудаизма /библии/. Таким образом почти 600 учеников школы получили возможность изучать основы святого языка и религии. Я охотно участвовал в школьном хоре и других школьных мероприятиях. А время летело, и наступила пора прощания со школой. Прощальный выпускной вечер нашего седьмого класса запомнился мне как чудесный праздник. После экзаменационных волнений и разных хлопот по подготовке к вечеру я очутился в большом зале, украшенном цветами и красиво сервированными столами, где мы сидели запросто со своими учителями, такими недоступными за день до этого. Музыка и песни звучали почти беспрерывно. Потом мы очень долго гуляли по улицам, спустились к реке, и до поздней ночи раздавались наши беззаботные песни и веселый смех. Утром мы вдруг почувствовали себя более взрослыми, мы стояли у порога большой жизни, полной тревог и забот.

До сегодняшнего дня непонятно мне почему мои родители, строго следовавшие религиозным традициям и воспитывавшие нас в национальном сионистском духе, отдали нас в народную школу с преподаванием на польском языке, в то время, когда в городе была религиозная еврейская школа «Талмуд-тора» и семилетняя школа «Тарбут» с преподаванием на языке иврит. Возможно, это произошло из-за ограниченного количества мест в этих еврейских учебных заведениях.

Основание Корецкой Талмуд-торы связано с именем Нахэмии Гершенгорна, который был главным раввином Корца с 1864 года в течении 50 лет. В выходившей тогда ежедневной газете на иврите «Ха-цофе» в 1903 году Ицхаком Нисанбаумом была опубликована заметка о том, что в Корце основана и действует Талмуд-тора, размещенная в большом двухэтажном здании с высокими чистыми комнатами, в которых около 80 учеников учат иврит и еврейскую грамматику, Танах и еврейскую историю, а также язык государства (т.е. русский). В распоряжении учеников имеется столовая, комната для молитв и библиотека, ученики своими руками выращивают овощи в огороде при Талмуд-тора. Это чудо, подчеркивалось в заметке, состоялось благодаря самоотверженной деятельности раввина Нахэмии Гершенгорна.

Преданный всей душой идеям сионизма, Друг Моше-Лейба Лилиенблюма, рабби Гершенгорн принимал активное участие в сионистском съезде, состоявшемся в Минске. В Корце он взял на себя важную и почетную обязанность — по субботам читать лекции на темы сионизма, на лекции стекалось много простых евреев и молодежи, жадно впитывавших в себя его речи.

Первая школа с преподаванием на языке иврит была основана в Корце в 1911 году почти легендарной личностью, преподавателем иврита Гринфельдом. Учащийся винницкой ешивы Гринфельд, любовь которого к языку иврит не знала границ, переехал в Корец, увлеченный, по-видимому, идеей ввести в Корецкой школе «Талмуд-тора» преподавание на иврите. В Корце он вскоре женился и, преодолев неимоверные трудности, основал школу с преподаванием на языке иврит, которая включала также и подготовительное отделение, кроме наличия трех учебных классов. Рассказывая об этой школе, бывший ее ученик Меир Пинес пишет, что в этой школе были посеяны семена халуцианско-сионистского движения молодежи, которые дали хорошие всходы. Большинство учеников этой школы стали впоследствии основателями партии «Цаирей-Цион». Далее М.Пинес отмечает, что на базе этой первой школы с преподаванием на языке иврит партия «Цаирей-Цион» под властью большевиков, основала школу «Тарбут». Именно в это время в Корец прибывает выпускник гимназии «Герцлия» Яков Меир Леви, который служил офицером в турецкой армии и волею судьбы оказался в России, в частности в Корце. Учитель иврита, ставший директором новой школы «Тарбут» Яков Меир Леви, широко известный ныне в Израиле и в педагогическом мире как доктор Яков Леви, привез с собой чудесный аромат полей и гор Израиля, халуцианский дух его обитателей, а главное — живой, разговорный иврит, с новой терминологией по специальным и общим дисциплинам, преподаваемым ученикам новой школы. Воспитанный на социалистических идеях «Дагании» Яков Леви приветствовал революцию в России и поэтому пользовался большим авторитетом у большевистской власти, несмотря на свою открытую сионистскую деятельность. В конце 1918 года, после прихода белых, Яков Леви вынужден был прятаться, а ученики его остались, как овцы без пастуха. В 1919 году он покинул Корец, а школа «Тарбут» возродилась вновь лишь в 1920 году, с приходом поляков в Корец.

Семилетняя школа «Тарбут» с преподаванием на языке иврит, открытая вновь при польской власти, занимала лишь один верхний этаж двухэтажного маленького и бедного здания, стоящего особняком в долине реки, недалеко от моста. Школа не имела двора для игр, и вся жизнь школьников была сосредоточена в зале для собраний. Но, несмотря на это, вспоминает М.Пинес, среди учеников не было драк, криков или оскорблений, а к учителям они относились с большим уважением, граничащим со страхом. Кругом звучал иврит, и, хотя туда поступали ученики, не знавшие иврита, впоследствии они говорили только на иврите и дома с родителями, и на улице между собой.

В праздник «Лаг-Баомер» устраивались встречи учеников Корецкой школы «Тарбут» с учениками других еврейских школ с преподаванием на иврите, расположенных в близлежащих местечках — в Хоще и Мезириче.

Праздники школы «Тарбут» были праздником для всего города, и выступления на иврите учеников школы (песни и стихи про еврейских героев Бар-Кохбы и др.) слушали многие ученики, обучавшиеся в школах с преподаванием на польском языке. Сердца сближались, и устанавливались дружеские контакты между учениками разных школ и учителями.

После окончания седьмого класса, многие ученики школы «Тарбут» поступали в седьмой класс нашей школы, чтобы пополнить свои знания по польскому языку, который был в то время языком государственным.

5. Отрочество. Сионистское движение

В Корце не было гимназий или других учебных заведений для продолжения обучения после семилетки, а у меня, как и у большинства моих сверстников, не было возможности продолжать учебу в областном городе Ровно, так как это было связано со значительными расходами. Может показаться невероятным, но это факт, что экономическое положение евреев Польши накануне второй мировой войны было очень тяжелым, ввиду дискриминации и конкуренции со стороны поляков. В Корце это положение еще больше усугубилось его географическим положением. Граница между Польшей и Советским Союзом протянулась сразу за сахарным заводом, который находился в черте города, и лишила его прилегавшего ранее жизненного пространства, отрезав Корец от многих сел. Город оказался закрытым с тех сторон, и только с одной стороны, в направлении на областной город Ровно, он остался открытым. Экономический застой отрицательно повлиял на все слои населения Корца. В 1925 году закрылись некоторые предприятия. Местная промышленность, состоящая из нескольких мельниц, суконной и ватной фабрик, обеспечивала работой лишь несколько десятков евреев, а сахарный завод набирал только сезонных рабочих на короткий период переработки сахарной свеклы, и работали там преимущественно украинцы. Местная потребность в товарах была незначительной из-за низкого уровня жизни. Ввиду ограниченности рынка сбыта, среди торговцев и ремесленников шла жестокая конкуренция, они до предела снижали цены на свои товары и с трудом обеспечивали себе свой кусок хлеба. Очень важным явлением в экономической жизни были ярмарки, устраиваемые один раз в неделю, на них стекались тысячи крестьян из окрестностей, а также — много торговцев из ближайших местечек. Корецкие торговцы возили также свои товары на ярмарки соседних местечек. Ежедневная текущая торговля была очень слабой, к тому же поляки с помощью государства открывали большие современные магазины и призывали население бойкотировать магазины, принадлежавшие евреям.

Экономическое положение нашей семьи, считавшейся зажиточной, начало быстро ухудшаться после смерти бабушки Малки, когда ее кредиторы предъявили неоплаченные векселя, на которых отец подписывался как гарант. Отец отказался от совета объявить себя несостоятельным и не выплачивать долги. Он утверждал, что по долгу совести и чести он должен выплачивать эти долги, что он и делал по мере возможности. Почти весь доход из магазина, который имели родители, шел на уплату долгов, новый товар не на что было покупать. Вскоре магазин пришлось закрыть и пополнить ряды корецких пролетариев, довольствуясь временными заработками. Дома тоже стало теснее: мы сдали две комнаты квартирантам. Мама все свободное время вязала шерстяные кофты, носки и варежки по заказам, брат пошел работать учеником к ремесленнику, а затем устроился приказчиком в большом бакалейном магазине, еще до окончания семилетней школы. Пришлось в полной мере узнать цену хлебу насущному... и очутился в массе подростков, окончивших семилетку и проводящих бесцельно свое время на улице. Мы гуляли, пели и танцевали, но это был танец над пропастью, в которую мы старались не заглядывать. Тогда нам казалось, что нас ожидает большое будущее, нам грезились светлые мечты о еврейском государстве на земле обетованной и надежды на их осуществление. Вечерами, почти каждый день, мы проводили время в юношеских клубах сионистских организаций «Шомер Ацаир»,

«Гардония», «Ахалуц» и др. Я начал заходить в клуб «Гардония» еще в 1934 году, будучи школьником. Вначале меня увлекала там игра в настольный теннис, а также народные танцы «Ора» и «Ава Нагила», но постепенно, позднее, я начал интересоваться еврейской историей и сионистской литературой, с которой нас знакомили на собраниях сионистской организации, посвященных вопросам культуры и воспитания еврейской молодежи. Тогда же я начал зачитываться книгами из еврейской библиотеки клуба. Таким образом там были посеяны семена любви к нашей древней и в тоже время вновь юной Родине. Семена, посеянные на благодатной почве наших истосковавшихся сердец по свободному и законному месту под солнцем, дали новые ростки сионизма, которые быстро и бурно развивались, питаясь благоприятными факторами окружающей среды. Изучая Танах и слушая хорошего Хазана (кантора) в синагоге, присутствуя на спектаклях еврейского любительского театра или слушая выступления еврейского хора, и даже празднуя победу еврейской футбольной команды «Маккаби», мы формировались как личности, все более и более утверждая и укрепляя в себе сионистское начало, любовь к своей далекой Родине. Эта любовь росла, крепла и жила в нас всегда и везде, это и был тот самый сионизм, который впоследствии привел многих из нас в Эрец Исраэль, привел к большим подвигам и даже к самопожертвованию за свою Родину.

На знамени сионистского клуба «Гардония» было написано два слова: «Сионизм и халуцианство». Основатель этого движения — Аарон Давид Гордон личным примером призывал к сельскохозяйственному труду на земле обетованной.

В Корце сионистское движение начало зарождаться в конце прошлого века, позднее, чем на западе. Первые кружки «Хейвот Цион» были организованы нелегально, в их деятельности участвовало много учеников школы «Талмуд-Тора», находящейся под влиянием раввина Гертенгорна.

Меир Пинес, воспитанник первой Корецкой школы с преподаванием на иврите и один из основателей сионистской партии «Цаирей Цион», а затем школы «Тарбут» в Корце, рассказал об этом времени очень интересные подробности, которые я хочу здесь частично привести.

«Бурные дни первой революции пробудили в сердцах еврейской молодежи надежду на устранение несправедливости в отношении еврейского народа. Центр национального пробуждения находился тогда в Одессе, где вышли на уличную демонстрацию 1300 еврейских учеников и студентов с песнями и танцами в честь революции, а во главе шли представители объединения сионистских студентов России...» В 1916 году М.Пинес вернулся в Корец, где организовал партию «Цаирей Цион» и воспитал молодежь, членов этой партии, в духе сионизма и халуцианства.

В 1922 году в Корце было организовано отделение рабочей сионистской партии «Апоэль Ацаир». Один из руководителей этой партии Исраэль Меламед, горячий приверженец учения Гордона, организовал в Корце, а также в других городах большими молодежное движение «Гардония». Другая сионистская группировка «Ахалуцим» имела своей целью подготовить молодежь к алие в Эрец Исраэль. Это сионистское движение было организовано корецкими активистами партии

«Цаирей Цион» еще в 1918 году. Один из первых участников движения «Хахалуцим» М.Пинес рассказывает, как он с товарищами начал новую трудовую коллективную халуцианскую жизнь в Корце, несмотря на то, что работать приходилось часто поодиночке и выполнять при этом любую работу. После Пражского совместного съезда партий «Апоэль Ацаир» и «Цаирей Цион», на котором прибывший из Эрец Исраэль А.Д. Гордон бросил клич к молодежи: «Вставайте и взойдите в страну свою», корецкие халуцим приняли решение: отправиться в страну предков. Согласно воспоминаниям М.Пинеса, 25 июня 1920 года оставили Корец и тронулись в путь к земле обетованной 9 первых халуцим нашего города, среди которых был и сам Маир Пинес, который в своих воспоминаниях приводит подробности отъезда и трудности пройденного пути к земле обетованной. Выезд из Корца, находящегося в то время под военной властью поляков, был почти невозможным (даже в ближайший город Ровно). Но неодолимая решимость творила чудеса. И вот на двух подводах (по воспоминаниям М.Пинеса) сопровождаемые восторженными пожеланиями жителей города, они тронулись в путь с почти пустыми рюкзаками, в которые родители второпях успели вложить лишь мешочек с «тфиллин». Так они добрались до Ровно, где представители из Джойнта приютили их и через несколько дней отправили вместе с ровенскими халуцим на воинском поезде в дальнейший путь. Далее Пинес вспоминает, как после долгих мытарств и заключения в польском лагере для военнопленных эта первая группа корецких халуцим прибыла в Эрец Исраэль. Свой рассказ М.Пинес заканчивает словами: «Сердце болит, что только сравнительно малая часть славных корецких ребят-халуцим успела выйти из долины плача и приобщиться к новой передовой и творческой жизни в Эрец Исраэль. У большинства из них жизнь оборвалась в неволе, в тяжелых муках, которые трудно себе даже представить...»

Да будут эти строки памятником этим нашим дорогим товарищам, которые ушли от нас без возврата!

В 1929 году мандатными властями были закрыты ворота алии, с этого времени халуцианское движение в Корце, также как и во всей Польше, пошло на убыль, переживая глубокий кризис. Но большая часть халуцим была настроена оптимистично, продолжая свято верить в то, что дорога скоро вновь будет открыта. Возрождение алии действительно произошло в 1931 году, и тогда движение «Хахалуц» тоже возродилось вновь, переживая свой расцвет.

Говоря о сионистских организациях в Корце, нельзя не отметить, что все молодежные сионистские организации левого и правого толка, ревизионистскую партию «Бейтар» и религиозную «Апоэль Амизрахи» объединяла общая деятельность в пользу «Керен-Каемет». Не было ни одного еврейского дома, в котором не висела бы голубая коробка с надписью «Керен-Каемет», в нее домочадцы и гости бросали свои гроши. Представители молодежных организаций каждый месяц опорожняли эти коробки, выдавая соответствующие квитанции на суммы, передаваемые затем кассиру движения «Керен-Каемет». Деньги шли на нужды сионистского движения.

Также нельзя не отметить существования в Корце религиозной партии «Апоэль Амизрахи», которая, несмотря на свой малочисленный состав, значительно отличалась от других сионистских партий. Условия для возникновения этой партии были созданы после основания корецкой ешивы. Именно тогда эта партия заняла достойное место в сионистском движении города. Ее активисты организовывали уроки по изучению Библии, а также лекции по идеологии сионизма. Кроме того, представители партии «Апоэль Амизрахи» зажгли в сердцах учащихся ешивы, воспитанных на пророчествах Танаха о национальном возрождении, пламя сионистской идеи.

6. Ешива. Перемена власти

В Корце на Школьной улице находилось более десяти синагог и среди них — гордость Корца — большая синагога, построенная общими усилиями жителей города после пожара 1881 года. В конце этой улицы, как бы закрывая ее крутым обрывом к реке, находилось двухэтажное здание Талмуд-торы с большой еврейской библиотекой, в этом здании и разместилась ешива, переведенная из Новоград-Волынска.

Это случилось после окончания 1-ой мировой войны, в ночь, когда погромщики устроили резню евреев в Новоград-Волынске, основатель и глава ешивы, гениальный рабби Йоэль Сорин (светлой памяти), известный под именем «Илуй из Полтавы», со свитком Торы в руках и шестьюдесятью учениками ешивы пешком добрался под утро до Корца, перейдя границу, тогда еще слабо охраняемую. Для нашего города это большое событие явилось своего рода благословением. Лучшие ученики ешивы стали преподавать в Талмуд-торе, которая постепенно была преобразована в подготовительное отделение и резерв для ешивы. Рабби Йоэль по-отечески снисходительно относился к увлечениям учащихся ешивы еврейской просветительской литературой и к их политическим взглядам, в отличии от порядков, царивших в то время в других ешивах, в которых ученики должны были читать украдкой даже книгу «Мора-Нэвухим» Рамбама. Глава ешивы часто утверждал, что так как второй Храм был разрушен из-за разногласий враждующих партий, то строительство третьего Храма будет подготовлено деятельностью разных партий еврейского народа, что явится для них искуплением греха. (Гениальное предсказание!)

Рабби Йоэль умер в Варшаве, на 61 году жизни. В Варшаве его провожали в последний путь выдающиеся представители религиозного еврейства Польши и его верные и любящие своего рабби ученики ешивы города Корца.

Каждый год в Бнэй-Браке собираются бывшие ученики Корецкой ешивы, чтобы почтить память своего Рабби. С большим интересом прослушал я на этой «Азкаре» воспоминания бывшего ученика Корецкой ешивы, депутата Кнэсета от партии Мафдал, Элиэзара Шостака, который отметил, что в Корецкой ешиве старались не только подготовить знатоков Торы «для себя», но также и выпустить из стен ешивы духовных руководителей еврейского народа в широком смысле этого слова. Это справедливое замечание Э.Шостака подтверждается тем, что почти все воспитатели и преподаватели этой ешивы в прошлом были ее учениками, и когда руководство ешивы решило открыть филиал в городе Ровно, то оно не нуждалось в поисках преподавателей со стороны — выпускники ешивы сами становились преподавателями.

Существовала взаимная крепкая любовь между евреями города и обитателями ешивы. Чудесная атмосфера Торы, взаимного уважения и взаимопомощи, царившая в ешиве при ее основателе и сохранявшаяся после его смерти, распространялась и на жителей города. Вспоминаю с какой радостью и благоговением мы встречали в пятницу вечером учащегося ешивы, которого родители приглашали провести с нами субботу. Субботние «змирот» звучали по-особому торжественно, когда этот прекрасный гость участвовал с нами в их исполнении. Мои родители очень хотели, чтобы я поступил в ешиву изучать святую науку, но у меня не было для этого достаточной подготовки, а поступать в Талмуд-тору было уже поздно из-за возраста.

Между тем наступил 1937 год. Смутные и страшные известия стали поступать из Страны Советов, через границу в Корец часто перебегали советские крестьяне, спасаясь от голода и преследования властей, их забирали в полицию, которая тут же «устраивала» их; со смешанным чувством сострадания, удивления и страха наблюдали мы, как их водили на работу ухаживать за зелеными насаждениями в общественных местах. Тогда же польские власти объявили город Корец пограничной зоной и запретили появление жителей на улицах города после 7 часов вечера и до 6 часов утра. Введение комендантского часа отрицательно повлияло на деятельность молодежных сионистских организаций. Молодежь начала рассеиваться и при первой же возможности покидала Корец. В это время один из моих сверстников уговорил меня поехать в соседнее местечко Тучин, где открылась малая ешива для подростков, в которой он уже учился. Недолго думая, собрался я в дорогу и, провожаемый старшим братом, сел на попутную подводу и впервые покинул отчий дом на значительный период времени. После целого дня путешествия по полям и селам мы въехали в центр местечка. Подвода остановилась, и я неохотно слез, не зная, куда податься. С небольшим чемоданчиком в руке шел я вдоль торговых рядов, пока не пришел опять в то же место, где слез с подводы. Это был местечковый рынок, где торговые помещения располагались вокруг центральной площади кольцом. На меня стали уже обращать внимание, зазывать и спрашивать, что я ищу. Через некоторое время я добрался до ешивы, вернее очутился в квартире главы ешивы. Занятия же проводились в одной из синагог. Усталый и разочарованный ,я нетерпеливо ждал, пока глава ешивы успокаивал заливающегося плачем младенца. В этот момент мне так сильно захотелось очутиться опять дома, где так просто и естественно родители заботились обо мне, что я сам еле сдержался от плача. На вид молодой рабби с красивой черной бородой подал мне руку и усадил за стол, успокоил, накормил и устроил пока на ночлег у себя. Утром я уже начал новую жизнь, и скучать по дому было уже некогда. В ешиве мы наспех изучали Пятикнижие Моисея и пророков. С интересом слушал я лекции по Талмуду, которые вначале были не очень понятны, но открывавшийся мне новый мир в этих лекциях захватил меня. По субботам глава ешивы учил с нами нравоучительные высказывания наших предков, основателей Мишны и Талмуда — «Пиркей Авот» Я, как каждый путник, нашедший источник воды в дороге, жадно впитывал в себя знания Торы. Оторвавшись от родного дома, я хотел максимально использовать время. Занятия проводились с утра и до позднего вечера. Вечером я занимался немного с маленьким сыном хозяев квартиры, где меня устроил глава ешивы. Столовой не было, и мы ели «по дням» у жителей местечка, по заранее установленному расписанию. Это меня вначале смущало и явилось причиной того, что на следующий год я уже поехал в город Ровно, где, как мне стало известно, в ешиве для юношей имелось нормальное общежитие и столовая. К тому же в Ровно можно было лучше поддерживать связь с домом. Ежедневно курсировали автобусы Ровно-Корец, и через знакомых шоферов я иногда получал посылки от родителей и уже не чувствовал себя так одиноко. Наладилась нормальная учеба, но вдруг на светлом чистом небосклоне появились грозные тучи. Фашистская Германия бросила вызов гордой, но беспомощной Польше. Газеты пестрели тревожными, но самонадеянными заголовками, как например — «Август как обычно горячий, но мы не боимся неожиданностей». Радио приносило каждый день известия о провокациях на границе, но мы в ешиве не придавали этому особого значения, пока не наступило утро 1-го сентября 1939 года. Как гром среди ясного неба, пробудило нас от благодушного сна известие о начале войны.

Еще полностью не осознав всю серьезность положения, я, быстро собрав свой чемодан, пошел на центральную станцию и купил билет в Корец. Пришлось довольно долго ждать, потому что желающих ехать в этот день было очень много, но главно было уехать домой. Всю дорогу радио передавало странные, непривычные сообщения о бомбежках и жестоких боях, часто прерывалась обычная передача, чтобы передать какие-то шифрованные мобилизационные приказы. Уже в первый день войны чувствовалась паника и растерянность властей.

Дома меня встретили с теплой сердечностью и облегчением. Шла война, которую ждали и боялись, заклатый наш враг рвался к нам. На улицах Корца начали появляться первые беженцы из центральной Польши. Через неделю поток беженцев настолько усилился, что трудно было найти свободную квартиру, и люди уже начали устраиваться под открытым небом. Многие беженцы на своих автомашинах, гонимые страхом, хотели ехать дальше на восток, но пришлось остановиться, дальше дорога обрывалась у заставы на границе. Там начиналась власть государства, заключившего договор с нашими преследователями. Беженцев охватило чувство попавших в капкан, и все еврейские жители города со страхом ждали прихода немцев. Однако надежда на спасение никого не покидала, и жизнь шла своим чередом.

17 сентября 1939 года, в первый день после праздника Рош-Ашана, нас разбудил на рассвете шум танков и самолетов. Мы подумали, что немцы уже вошли, и, испуганные, вскочив с постелей, побежали в сад, прислушиваясь к все возрастающему шуму. Но вскоре с радостью поняли, что танки движутся с востока, и что мы сейчас, по крайней мере, избавлены от прихода немцев и от уничтожения. Еврейские жители города и с ними беженцы быстро собрались на тротуарах главной улицы и, забыв про страх, который в течении двух недель владел ими, с восторгом, аплодисментами и приветственными криками — встречали красноармейцев как своих избавителей, не подозревая, что скоро многие из них будут этими же «свободителями» конвоированы в сибирскую тайгу и на Дальний Север.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

***

... И будет, когда сбудутся на тебе все эти слова, благословение и проклятие... и обратишься к Господу, Б-гу твоему... то Господь, Б-г твой возвратит пленных твоих и умилосердится над тобой, и опять соберет тебя от всех народов... и приведет тебя Господь, Б-г твой, в землю, которой владели отцы твои...

(Второзаконие, гл. 30)

Ч А С Т Ь В Т О Р А Я

В С О В Е Т С К О М С О Ю З Е

1. От войны до войны

Быстро закончилась для нас война, которая разгорелась в Европе, и начался медовый месяц новой власти. Все новое было интересным. Усиленное движение автомашин по главному шоссе, разные яркие объявления и газеты, на мало понятном пока русском языке, митинги на площади, оканчивающиеся показом кинофильмов. Мы с любопытством разглядывали на бывшей пограничной заставе местность, где условно граница еще сохранялась, и проверялись пропуска.

Постепенно новые власти начали обращать на нас «дружеское» внимание. Закрыли школу «Тарбут» и запретили деятельность клубов сионистских молодежных организаций. Пришлось приспосабливаться к новым условиям, стараясь в то же время сохранить в неприкосновенности свои моральные принципы, свою идеологию, традиции. Но чужие холодные ветры незаметно делали свое — эррозия еврейских традиций и устоев трагически возрастала и особенно среди молодежи.

Вначале нашу семилетнюю школу № 3 превратили в десятилетнюю с преподаванием на языке идиш. Я имел удовольствие обучаться в 8 классе на языке идиш, но это продолжалось лишь несколько месяцев. Вначале мы выпускали стенгазету на идиш, устраивали литературные диспуты на языке идиш. Мне запомнился диспут по обсуждению книги И. Переца «Бонче Швайг», в присутствии родителей я защищал героя рассказа, а другой ученик яростно его обвинял. Тогда нам казалось, что мы, по крайней мере, получили свободу культуры и литературы на языке идиш. Однако вскоре у нас в школе начался диспут иного характера — «Стоит ли продолжать преподавание на языке идиш?» Чувствовалось, что какая-то инициативная рука постоянно поднимала этот вопрос и направляла дискуссию на эту тему в запланированное русло. Родительские собрания совместно с учениками, обсуждавшие этот вопрос, проходили очень бурно, пока на третьем из них было получено большинство голосов за замену языка идиш русским языком преподавания. Идиллия кончилась, мы стали нормальными советскими школьниками. Во дворе школы тоже произошли перемены: в одно прекрасное утро, придя в школу, мы обнаружили, что памятник Пилсудскому, до этого возвышавшийся во весь рост на школьном дворе, лежит опрокинутый и разбитый, подмяв под себя цветы, которые росли вокруг гранитного пьедестала. Через некоторое время на тот же пьедестал был воздвигнут бюст Сталина. Вместе с переменой власти менялись и идолы, которые были поразительно схожи между собой. Оба с надменными каменными лицами, с нахмуренными бровями и длинными усами, наводящими ужас на бедных граждан.

После окончания 8-го класса большинство моих сверстников поступило в Ровенский пединститут. Я же опоздал, вместе с одним товарищем, поехал во Львов, где мы поступили в горный техникум. Впервые пришлось учиться среди неевреев — украинцев. Большинство из них было из Западной Украины, и они не скрывали своего националистического духа. Не стесняясь нас, они асхваливали героев украинской националистической организации УНО и рассказывали эпизоды из деятельности Бендера и его сподвижников в бывшей Польше. Тогда нам казалось очень странным их развязное поведение в условиях советской власти, мы же студенты-евреи слушали и помалкивали.

По-видимому, в 8-ом классе Корецкой школы мы получили хорошую подготовку, и поэтому выгодно отличались по знаниям от остальных студентов, настолько выгодно, что через несколько месяцев только нас двоих перевели на второй курс. Пришлось приложить много усилий, даже учиться по ночам для того, чтобы не отстать от новых сокурсников, большинство из которых окончило гимназии. Никогда позже я не учился так интенсивно.

Техникум находился в самом центре города рядом с университетским парком, и с наступлением весны мы вдруг ощутили, что мы не только студенты, но и юноши в большом благоустроенном городе, и что вокруг бурлит жизнь. Однако заканчивался уже учебный год и нас направили на учебную практику. Я очутился в глухой деревне Львовской области в семи километрах от районного центра Злочев, где были заложены угольные шахты. Там я начал познавать труд шахтера, занявшись для начала примитивными инструментами. С работой отбойного пневматического молотка знакомиться уже не пришлось...

22 июня 1941 года, в воскресенье, выходной день, мы (практиканты) поехали в Злочев погулять, но, подъезжая к городу, заметили необычное движение воинских машин и солдат. По радио, из громкоговорителей разносилась взволнованная речь Молотова о коварном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Ошеломленные и взволнованные вернулись мы на шахту, еще не осознавая страшной угрозы, нависшей над нами, нашими родными и над всем нашим народом.

2. Эвакуация

В начале войны мы не имели ясного представления о происходящем. Агитаторы, выступавшие

перед нами на шахте, убеждали нас в близкой победе над коварным врагом. Когда же мы узнали истинное положение на фронте и увидели в беспорядке отступающих солдат, то мы решили оставить практику и спасаться, как кто может.

Вдвоем со студентом из Донбасса мы пешком пошли к железнодорожной станции Злочев. К вечеру, добравшись до окраины Злочева, мы попали под сильную бомбардировку. Дорожная станция была разбита и парализована. Впервые почувствовав ужас войны, мы поздно вечером вернулись на шахту усталыми и разом повзрослевшими. Утром без лишних слов мы опять вдвоем пошли пешком, пробираясь проселочными дорогами к крупной железнодорожной станции Броды, чтобы оттуда добраться домой.

К вечеру мы подошли к деревне, где узнали, что немцы прорвались уже клином на Броды, путь домой был отрезан. Переночевали мы в каком-то сарае вместе с отступающими солдатами, и как только рассвело, пустились в дальнейший путь, свернув южнее к Тернополю. Поток беженцев значительно усилился. Часто приходилось бежать и прятаться от преследовавших нас самолетов, а также от местных бендеровцев. К вечеру второго дня мы подошли к Тернополю. Мы присели отдохнуть, любуясь видом города, расположенного в широкой долине. Вдруг налетели немецкие самолеты, и на наших глазах произошла массированная бомбардировка города. Переночевав на этой окраине под открытым небом, мы вошли утром в разбитый город. На железнодорожной станции уже стояли эшелоны из товарных вагонов, предназначенный для эвакуации населения, в этом эшелоне я еле нашел место между узлами и чемоданами. Шесть дней под частыми бомбардировками наш эшелон добирался до Киева. Там я узнал, что связь с Корцем уже прервана, и домой вернуться невозможно, и тогда я в полной мере почувствовал свое одиночество. С этого момента я стал одним из миллионов эвакуированных, бездомных беженцев. Можно было бы написать целую книгу о периоде эвакуации: о мытарствах в дороге и мучениях на привале, о чудесных случаях спасения и упорном стремлении выжить в труднейших условиях военного времени. Привалы мои в эвакуации были Астрахань и Сталинград, где я работал на кирпичном заводе и в колхозе, а затем, с приближением фронта, военные волны унесли меня дальше, до Ташкента, где я поступил в Средне-Азиатский горный институт. Но судьбе было угодно, чтобы из меня не получился горный инженер. Не получив сразу общежития, я ночевал в парке у вокзала, где во время сна украли все мое имущество, умещавшееся все в одном чемодане. Я остался, как говорится, гол как сокол, без одежды и денег и расстроенный бросил Ташкентский институт и поехал в совхоз собирать хлопок.

3. Студенческие годы

Заработав немного денег и придя в себя, я поехал в ближайший город Ленинабад, где поступил в Таджикский сельскохозяйственный институт. Одновременно с учебой я работал во вторую смену на заводе, поэтому учиться было трудно. Не раз хотел я бросить учебу, но нас подтягивали, помогали втянуться в учебный процесс, так как институт был новый, и местных студентов училось там очень незначительное количество. Вместе со мной училось еще двое эвакуированных, живших в Ленинабаде давно. Вместе со мной училось еще двое эвакуированных ребят — Лева, родом из Ровно, и Герц из Бессарабии, а также несколько эвакуированных девушек, которые называли нашу тройку «три мушкетера». Так как я еще работал, то значительно отставал от своих друзей в учебе.

В 1942 году я случайно узнал, что мой брат Борис живет в Ивановской области. Вскоре он приехал ко мне, и мы встретились. Из его рассказа я узнал, что в начале войны родители пешком добрались до Новоград-Волынска, где он должен был с ними встретиться, так как до этого выехал из Корца с начальником организации, где он работал, сопровождать товары из склада потребкооперации. Но по трагическому стечению обстоятельств Борис попал в Новоград-Волынск на несколько дней позже, чем предполагалось, ибо вынужден был прятаться в лесу от немцев. Родители же, не зная что с ним, подумали, что он вернулся в Корец. Не помогли уговоры наших Новоград-Волынских родственников, чтобы родители сели с ними на поезд, — они не хотели эвакуироваться без детей и вернулись обратно в Корец, где их ожидала страшная участь пяти тысяч погибших корецких евреев.

В 1944 году, когда после освобождения Корца, я получил оттуда известие об этой трагедии, я подал заявление в военкомат о желании добровольно пойти на фронт, чтобы отомстить палачам, но мне в этом отказали как студенту, и я горько тогда пожалел, что поступил учиться в институт. Кое-как завершив практику, я не переставал думать о трагедии, постигшей родных и корецкую еврейскую общину.

По возвращении с практики в институт нас ждал сюрприз — институт переводился в столицу Таджикистана — Сталинабад, расположенный от Ленинабада очень близко, но поездом туда надо было добираться двое суток, огибая горную цепь Памира. Дважды пришлось совершить этот длинный путь, сопровождая институтское имущество. Наша тройка мушкетеров справилась с заданием довольно быстро, рассчитывая хоть неделю отдохнуть перед занятиями, но неожиданно нам дали дополнительное задание — поехать в колхоз на уборку хлопка. В колхоз мы не поехали, считая, что после всего проделанного нами для института, мы имеем полное право отдохнуть.

В начале нового учебного года комсомольская организация занялась первоочередным делом — обсуждением нашего отказа ехать на дополнительную уборку хлопка. На общем собрании нас троих клеймили позором и требовали самого строгого наказания. Герц отмалчивался, Лева извинялся и оправдывался, как мог, а я не выдержал и сам перешел в наступление. Не знаю, откуда взялась смелость, может быть после полученного известия из Корца мне было все нипочем, и я открыто обвинил комсомольский комитет в дискриминации еврейских студентов и в антисемитизме. Реакция была ужасной, и некоторые даже предлагали исключить меня из института. Решение приняли следующее: исключить меня из комсомола, Лева отделался выговором, а Герцу досталось только предупреждение...

Приближалась горячая пора сдачи государственных экзаменов, которым нужно было посвятить все время и всю энергию. Вскоре осуществилась моя давняя мечта — я получил диплом агронома. Наш выпуск был первым в Таджикском сельскохозяйственном институте, и правительство республики не пожалело средств для выпускного вечера. На столах было тесно от бутылок вина лучших марок, обильных яств и деликатесов в условиях карточной системы! На следующий день нас пригласили в комиссию по распределению. Мне достался Памир — крыша мира. Однако я не был доволен оказанной мне честью — признаться, не хотелось залезать так высоко туда, откуда потом трудно выбраться. Через некоторое время я заявил, что собираюсь возвратиться в Польшу и поэтому устроился пока на работу в Сталинабаде агрономом при отделе рабочего снабжения Управления железной дороги. Большого желания уезжать в Польшу у меня не было, так как я не был уверен, что смогу оттуда добраться в Эрец Исраэль, и к тому же после победы я был отчасти под влиянием пропагандистских грандиозных планов по восстановлению народного хозяйства и в восстановлении разрушенного Корца. Я увлекся, как Дон Кихот, осуществлением нереальных идей.

4. Возвращение в Корец

Одно было реальным — возвратиться в Корец. Пропуск на возвращение эвакуированных выдавали сравнительно легко, и в январе 1946 года, после оформления необходимых документов, я уволился с работы и тронулся в путь. По дороге к разоренному дому мелькали знакомые теперь станции и, преодолев Урал, я вновь очутился в Европе. В Москве меня встречал брат, он продолжал работать в Ивановской области, но собирался в ближайшее время переехать в Корец. Через двое суток я уже был в Новоград-Волынске в объятиях двоюродных сестер. Не задерживаясь долго, я сел на автобус, направлявшийся в Корец. Мелькнула бывшая граница и сахарный завод, и вот — въезжаю в Корец, родной и близкий, и в то же время ставший чужим и неуютным. Первым встретился товарищ детства Моше Хариф, который почти всю войну был партизаном в Корецких лесах. Он просто и грустно, но по-дружески рассказал мне судьбу моих родных. Отца, вместе с 300 евреями, убили еще в августе 1941 года за сахарным заводом, а мать — в 1942 году. Мы спустились вниз по Березовскому переулку, который я вначале не узнал: исчезла Торговица и синагога, вместо ряда еврейских домов — сплошные огороды, которые украинцы присоединили к своим участкам. Только наш отчий дом сохранился, так как во время немецкой оккупации, еще при жизни матери, соседи-украинцы заняли его, обещая не выдавать мать, но при первой массовой акции она была выдана немцам и вместе с большинством еврейского населения проделала последний страшный путь длиной в десять километров к лесу «Козак», где производились массовые расстрелы евреев.

Взволнованный, сдерживая слезы, я переступаю порог разрушенного родного гнезда; хмуро смотрят на непрошенных гостей новые хозяева дома, и только после того, как Моше вопрошает с укором:»Что же вы не узнаете хозяина?» — они, криво улыбаясь, приглашают сесть. После клятвенных заверений, что хорошо относились к моей маме, они предложили мне поселиться у них в одной из комнат. Вдруг я увидел на столе нашу скатерть, а на кровати наше покрывало — вещи, запомнившиеся мне еще с детства; от волнения я чуть не потерял рассудок, стал кричать не своим голосом и сорвал эти вещи. Моше меня еле успокоил и увел к себе. У себя дома Моше успокаивал меня, как мог, при этом подчеркивал, что жаловаться бесполезно, так как эти люди все сумеют спрятать. Я был уверен в том, что дом они не сумеют «спрятать», но, оказалось, что и это они сумели сделать, предъявив встречный иск о капитальном ремонте дома, и, как ни странно, суд удовлетворил их иск.

Когда вскоре приехал мой брат Борис, мы решили изредка заходить в наш сад, полакомиться ягодами смородины и крыжовника, но после того, как один из новых хозяев, который кстати работал в милиции, приставил к нам наган с угрозой выстрелить, мы больше не стали туда ходить. Вообще тех евреев, у которых сохранился дом после немецкой оккупации, корецкие власти встречали очень недружелюбно, отказывали в прописке и угрожали арестом. Неожиданно меня вызвали в милицию, спросили почему я не прописан до сих пор и велели ждать в коридоре. Я решил уйти, пока не поздно, но милиционер, который дежурил в коридоре, загородил мне проход, заявив, что я не могу пока уходить. Я понял, что это означает арест и что в это смутное время от этого ничего хорошего ожидать нельзя. Я знал, что благородное возмущение здесь не поможет, и сделал вид, что ничего не понял и готов ждать, а как только милиционер отвернулся, я направился к двери и, быстро ускорив шаги, вышел во двор, а затем просто побежал. Когда через неделю я приехал вновь в Корец из Новоград-Волынска, где жил у родственников, мне рассказали, что милиция по-настоящему разыскивала меня. Теперь, будучи осведомленным о существующем положении в Корце, я приезжал сюда только изредка на несколько часов, чтобы пройтись по родным улицам города, которые с трудом можно было узнать, как будто дикий ураган пронесся по ним и изменил их до неузнаваемости. Из 22 синагог осталась только одна, и та была превращена в кинозал. Кругом одни руины и пустыри — вот и все, что осталось от одного из древнейших еврейских поселений на Волыни.

Из процветающей когда-то общины остались единицы. 600 лет жил Корец полнокровной еврейской жизнью, привязанностью к вере отцов и традициями многих поколений трудолюбивых и честных евреев, давших миру многих выдающихся личностей, пережил все преследования и муки, которые вышли на долю евреев Волыни и Подолии, а теперь встречаются на улицах города преимущественно довольные лица местных украинцев, живущих в уцелевших еврейских домах. Они смотрят мне вслед и говорят друг другу — еще один недобитый.

Во время одной из таких прогулок по улицам я встретил Моше Гилденмана, светлой памяти, который после ликвидации Корецкого гетто сумел уйти к партизанам и затем сам командовал партизанским отрядом под кличкой «дядя Миша». Радости моей не было предела, а он грустно сказал: «Идем со мной, проделаем вместе прогулку по нашему разрушенному городу, вновь вспомним проведенные здесь детские годы и вместе будем оплакивать последнее погибшее поколение корецких евреев». Медленно поворачиваем мы к Школьной улице, где сохранилось только несколько домов. На месте, где стояли синагоги, Талмуд-Тора и ешива — пустыри. Приближаемся к месту, где стояла Большая синагога, которая в течении почти 200 лет была украшением корецкого еврейства. (Еще в детстве мы слушали здесь молитвы всемирно известных кантора Косовицкого и Сироты). Мой спутник рассказывает мне, что сразу же после того, как был взят Корец, немцы, как дикие звери, бросились к синагогам и учинили там погром, подожгли свитки Торы, а затем взорвали их. Близко живущие евреи побежали тушить, но были встречены пулеметной очередью. Один из них, Ишая Цвайг, светлой памяти, под градом пуль все же прорвался в Большую синагогу, которая уже горела, он схватил два свитка Торы и пытался спасти их, и даже уже объятый пламенем, он не выпускал их из рук. Так погиб на «Кидуш-Ашем» первый корецкий еврей...

Медленно идем по бывшим еврейским улицам (ныне пустырям) и вспоминаем, где стояли дома евреев, и мой спутник рассказывает о трагической судьбе многих из них. Из окон уцелевших еврейских домов доносятся довольные голоса или пьяные песни их новых хозяев, с неприязнью поглядывающих на нас. На Монастырской улице живут в нескольких уцелевших домах корецкие евреи, оставшиеся в живых и вернувшиеся из партизанских отрядов. По их воспоминаниям и рассказам можно было бы написать целую книгу о катастрофе и героизме корецкого еврейства. В одном из этих домов, где они собираются каждый день на молитву, хранятся два свитка Торы, тоже чудом спасенные и сохранившиеся. Чудом уцелевшие корецкие евреи чувствуют себя здесь, как спасенные с тонущего корабля, ожидая первой возможности перебраться в какую-нибудь тихую пристань, чтобы поселиться на новом корабле.

5. В поисках новой пристани

Я начал работать агрономом в подсобном хозяйстве рядом с Новоград-Волынском. Трудно было привыкнуть к работе, которая велась часто по правилам, противоположным тем, которым обучали нас в институте. Будучи там единственным евреем, я чувствовал себя окруженным ненавистью и презрением и осенью после сбора урожая уволился, намереваясь уехать в Польшу. Как раз приехал в Корец брат, и мы начали интенсивно добиваться возвращения нам дома, который мы не хотели оставить в подарок личным врагам. Судебная тяжба затянулась, и мы не успели воспользоваться репатриацией в Польшу. Брат устроился на работу в Корце, но я не мог там больше оставаться, где каждый камень напоминал о катастрофе и страшной трагедии корецкого еврейства.

После продолжительных поисков подходящей работы в городской местности я устроился работать агрономом сырьевого отдела консервного завода в городе Броды. Когда-то тоже процветающую еврейскую общину города Броды постигла такая же участь, что и корецкую общину. Но сам город достаточно сохранился, и после войны туда вернулось значительное количество евреев, успевших эвакуироваться железной дорогой. Директором консервного завода был еврей из Киева, и, несмотря на большой партийный стаж и предыдущую ответственную работу, он чувствовал себя неуверенно, не имея поддержки со стороны городского начальства и работников завода из местного населения. Поэтому он пока не вызывал семью и часто жаловался на одиночество, играя со мною в шахматы. Иногда он просил меня сопровождать его в село для проведения какого-нибудь собрания, а однажды пришел ко мне вечером, попросив разрешения переночевать в моей комнате, так как он был уверен, что его кто-то преследует. Вскоре действительно подобрали к нему «дело» и среди белого дня арестовали на заводе и больше о нем ничего не было слышно. Время было смутным, неспокойным. После провозглашения независимости государства Израиль евреи и их немногочисленные друзья неевреи бурно выражали свой восторг по поводу этого события, а недруги притаились, делая «хорошую мину при плохой игре», что зачастую выражалось в резком возрастании недоверия к согражданам-евреям. Прошло уже то время, когда евреи открыто восторгались событиями, происходящими на старой возродившейся Родине, громко читая об этом в газетах, открыто осуждая арабские страны, напавшие на молодое Израильское государство, и выражали официальное желание поехать и Израиль добровольцами для участия в военных действиях для защиты своего молодого государства. Поняв новый враждебный тон в газетах, евреи притихли и насторожились, а враги наши уже осуществляли давно подготовленные планы отстранения евреев от руководящих постов в производстве и науке. «Научная» дискуссия по биологии и кампания против космополитизма были первыми ласточками этих планов...

Моя работа заключалась, в основном, в заготовке фруктов для завода. Со штатом заготовителей приходилось часто выезжать в села и «брать» то, что единоличные крестьяне должны были сдавать из своих садов в порядке налогового обложения. Работа эта оказалась довольно опасной. В то время бендеровцы еще действовали довольно активно, и поэтому, въезжая в село или выезжая из него, бригадир заготовителей (бывший партизан) держал наготове автомат, упираясь на кабину грузовой машины, где мы все сидели, вглядываясь в местность. В целях безопасности мы, заказывая ночлег в одном конце села, стучались поздно вечером в хату на противоположном конце села, где ночевали, не выпуская хозяина до утра...

Бродская пристань оказалась неподходящей для меня. Я стал подумывать о поступлении в аспирантуру, так как у меня были рекомендации нескольких профессоров из института. Написав научный труд, я начал посылать документы в разные вузы страны, но несколько раз мне их возвращали обратно. Последний раз я послал документы, согласно объявлению в газете, в Саратовский экономический институт на сельскохозяйственный факультет, где экзамены должны были начаться 1-го сентября 1948 года. Уже не ожидая положительного ответа, вдруг в конце августа я получил телеграмму о приглашении на экзамены. Я прибыл 1-го сентября и сразу включился в сдачу экзаменов. Конкурс в аспирантуру был небольшой, но достаточный, чтобы не пропустить еврея, к тому же беспартийного. Дон Кихот получил очередной урок и стал оглядываться вокруг. Город большой, красивый, расположен на высоком берегу Волги. Я решил обосноваться здесь и стал искать работу. Побывав в трех управлениях по сельскому хозяйству: управлении колхозов, управлении совхозов и специализированном управлении по животноводству, я везде получил отказ или предложение работать в отдаленных заводских хозяйствах. Продолжая поиски, я зашел в Областное Управление «заготзерно». Там счастье улыбнулось мне, требовался агроном в отдел качества сельскохозяйственных продуктов. Начальник этого отдела, занимавший до этого должность агронома, ставшую теперь вакантной, быстро оформил приказ о приеме меня на работу, не спросив даже, есть ли у меня саратовская прописка. Со справкой с места работы прописаться было не так уж трудно, и я стал гражданином города Саратова.

6. В саратовской гавани

Я начал работать и пока искал квартиру, продолжая пользоваться общежитием института. Встречая там своих бывших конкурентов, поступивших в аспирантуру, я немного завидовал им. Но нашел утешение в глубине души, что придет день, когда прямая репатриация будет разрешена, и тогда легче будет осуществить это простому агроному, чем кандидату наук.

Моя новая работа была связана с частыми командировками на хлебоприемные пункты «Заготзерно». В условиях частых командировок трудно было придерживаться традиций и обычаев. Но тогда меня это не пугало, так как со студенческих лет, в условиях войны, я отвык от соблюдения кашерности пищи и правил субботнего отдыха, оторвался, отстал от религиозной жизни. Вскоре, однако, произошло событие, которое основательно меня встряхнуло и заставило задуматься над правильностью теперешнего образа жизни. Событием этим явилось мое посещение Саратовской синагоги, действующей еще с царских времен. При первом же ее посещении я убедился, что в глубине России еще стучится пульс нормальной религиозной жизни среди еврейского населения. Во время субботней молитвы на меня нахлынули воспоминания детских лет, я вспомнил, как по субботам и праздникам ходил с отцом молиться в синагогу, с каким благоговением и наслаждением слушал песнопения канторов. Вслушиваясь теперь в слова молитвы о возвращении на Сион и возрождении Иерусалима, я почувствовал, как они соответствуют теперь моему духовному настроению. Я начал регулярно посещать синагогу и жадно впитывал комментарии на недельные главы Торы из уст просвещенных и умудренных жизнью старцев.

Значительную часть саратовских евреев составляли беженцы с времен 1-ой мировой войны — выходцы из Литвы, с ее славными ешивами и глубокими религиозными традициями; они-то и способствовали, по-видимому, распространению и сохранению религиозного еврейского духа в саратовской общине.

Вскоре я нашел подходящую квартиру, вернее комнату, у религиозной семьи, живущей недалеко от синагоги. Хозяйка готовила для меня обед, и там я начал опять соблюдать правила кашерности. Но в командировках я продолжал питаться в столовых. Таким образом, у меня сложился двойной образ жизни: в Саратове — религиозный, а при выезде на периферию — так называемый «свободный».

Религиозный образ жизни был мне больше по душе, и командировки начинали становиться в тягость. Особенно трудно было в заготовительную кампанию, после уборки нового урожая зерна. В это время командировки становились продолжительными и частыми. Только бывало я успевал отчитаться за выполнение командировочного задания, как уже был готов приказ на новую командировку. Необходимость спасти хлеб, поступающий на заготовительные склады, исключала всякие разговоры об усталости и неудобствах.

В функции командированных входило оказание помощи в приеме, размещении и сохранности зерна, поступающего с полей колхозов и совхозов, зачастую в сыром нестандартном состоянии при неблагоприятных погодных условиях.

В мои обязанности, по характеру занимаемой должности, входило, кроме этого, также оказание практической помощи в организации и налаживании работы зерносушилок и зерноочистительных машин. От работы этих машин во многом зависела качественная сохранность зерна. Я добросовестно старался получше освоить эту отрасль сельскохозяйственной науки и передать свои знания работникам на местах. Но не всегда удавалось спасти положение, когда болезнь была уже запущена, и температура зерна доходила до 50 градусов и выше, оно начинало портиться. Как молодой врач, переживающий тяжелое состояние каждого больного, я тяжело переживал случаи, когда не было уже возможности или не хватало средств спасти больное самозагорающееся зерно. Также тяжело было наблюдать, как зерно, выращенное и собранное с большим трудом, ссыпается иногда под открытым небом на земляные площадки из-за отсутствия свободных складских помещений. Сохранить такое зерно было очень трудно, и большие потери были неизбежны. В этих командировках я со временем научился оказывать действенную помощь растерявшимся иногда директорам и довольно безразличным, свыкшимся с тяжелым положением простым работникам по спасению зерна от порчи, но при этом нужно было проявить большую настойчивость, находчивость, а иногда и самоотверженность.

В перерывах между командировками я любил в свободное время заходить в парк «Липки», прекрасный зеленый парк, расположенный в центре Саратова, а также на стадион «Динамо». На этом стадионе я однажды случайно познакомился с ребятами из города Ровно, моими земляками. Беседуя об общих знакомых, они мне рассказали, что переписываются с моим другом Левой, окончившим вместе со мной Сельскохозяйственный институт. От них я узнал, что Лева уже заканчивает аспирантуру во Львове, а третий член нашей тройки мушкетеров, Герш, работает во Львове главным агрономом, и они оба уже женаты. Я искренне обрадовался за них, а о необходимости создания семьи серьезно задумался: мне шел уже 26-й год.

7. Основание семьи

Через своего нового приятеля-земляка я познакомился с настоящей еврейской семьей, сохранившей в нетронутом виде все национальные и религиозные традиции предков, с семьей литовских евреев, происходивших из города Поневежа. Мать, Татьяна Исааковна, светлой памяти, ставшая впоследствии моей тещей, была настоящей хранительницей еврейских песен, еврейского фольклора. Ее муж, Моисей Аронович, умер в молодом возрасте еще в 1940 году от болезни, нажитой в тяжелых условиях самоотверженной борьбы с врагами Советской власти. Ослепленный пропагандой большевиков, он ставил интересы партии превыше всего, не жалея своего здоровья. Но при этом сердце оставалось еврейским, и очень многих евреев и неевреев он часто выручал, а иногда даже спасал от гибели, помогая нуждающимся. И когда в 1937 году его, как и многих других, арестовали и судили, то все присутствующие на суде в один голос встали на его защиту. И суд, несмотря на очень суровое время, оправдал его...

Рая, их младшая дочь, училась на зубного врача, и была на предпоследнем курсе, когда мы с ней решили пожениться. После регистрации брака мы, накануне нового 1951 года, устроили дома еврейскую хупу, с брачным договором на иврите («ктуба»). Так была создана новая еврейская семья. Перспектив на квартиру не было никаких, и я, как и многие другие в то время, пошел жить совместно с семьей жены. Мы чувствовали себя как одна семья, особенно в субботу, когда все собирались за субботним столом. Теща зажигала субботние свечи, благоговейно произносила соответствующую молитву и после этого приветствовала всех нас традиционным «Гут Шабес». Я же, приходя из синагоги, произносил субботний кидуш. После обильной субботней трапезы мы с восхищением слушали прекрасное исполнение тещей субботних песен («змирот»), и сами ей подпевали...

Получение диплома зубного врача совпало я с рождением первого ребенка-дочери. Семейная жизнь теперь начала усложняться. Стала более ощущаться теснота и неудобства квартиры...

8. Новый «Пурим»

Внезапно семейные заботы затмила нависшая над советским еврейством новая угроза. Как гром среди ясного неба, прозвучало сообщение о «деле врачей». По радио и в газетах граждан призывали к бдительности в отношении к евреям, и результаты пропаганды сказались на отношении к евреям. Так называемая бдительность быстро превратилась в открытую ненависть к евреям. В условиях непрекращающегося подстрекательства эта злобная ненависть доходила до серьезных инцидентов. Евреев стали безнаказанно избивать в общественном транспорте и просто на улице. Кругом слышны были подстрекательские призывы: «что с ними нянчиться — выселить всех в тайгу немедленно!» или «бей жидов — спасай Россию!». А новый Аман, как это потом выяснилось, действительно уже готовил расправу над евреями в широком масштабе на возникшем фоне погромной обстановки и открытого злобного преследования евреев. В адресных бюро готовились списки евреев для выселения, а ведь зловещий опыт депортации народов имелся у властей более чем достаточный. Евреи растерялись, всполошились, но не упали духом. В общественных местах, в очередях у магазинов и особенно на работе многие смело спорили с обвинителями и доказывали им абсурдность обвинения врачей не допустимость обвинения народа в целом. Подстрекательская кампания достигла апогея, когда трудящиеся по месту работы стали проводить собрания по «делу врачей». У нас на работе с возмущением по «делу врачей» выступали также и сами евреи, как правило, партийные. В этот период закрыли и опечатали саратовскую синагогу, размещенную в обыкновенном одноэтажном доме, купленном на добровольные взносы саратовских евреев. Событие такого рода случилось впервые после 1937 года, когда закрыли и превратили в ремесленное училище большую саратовскую синагогу прекрасной архитектуры с миквой.

Также, как во времена Амана и Ахашвероша, когда цепь будто бы естественных событий привела к большому спасению евреев, так и в данных условиях, при новом заговоре против евреев, смерть Сталина остановила исполнение заговора, а разоблачение Берии, инициатора погромного плана, отрезвляюще подействовало на власти. Заведенная адская машина была выключена в последний момент, и затрубили отбой.

Евреи чудом были спасены от заговора нового Амана. Неевреи же были ошеломлены сообщением о реабилитации еврейских узников, они не хотели верить своим глазам и ушам. Это было как раз в день праздника Пурим, когда, придя утром на работу, я прочитал газетное сообщение о реабилитации врачей в местной газете, вывешенной, как обычно, в коридоре Управления. Встретив одного из сотрудников, который очень резко и обличительно выступал по «делу врачей», я поделился с ним этой новостью. Он тогда не поверил, что евреи реабилитированы, и поспорил со мной на пол-литра водки. В обеденный перерыв, вспомнив, что сегодня как раз праздник Пурим, я потребовал от него проигранную водку, и в компании с друзьями мы ее выпили за «Пурим», старый и новый.

Через несколько дней Габаю (председатель еврейской религиозной общины) сообщили, что можно открывать синагогу и молиться. Жизнь входила в нормальное русло, но пронесшаяся гроза разбудила от долгого и благодущного сна советское еврейство, самосознание которого хотя еще не всколыхнулось, но уже не могло пребывать в сонном, спокойном состоянии. Было над чем задуматься даже евреям очень далеким от еврейства.

9. Обыкновенный антисемитизм

Время шло, и семья, слава Б -гу, росла. В сентябре 1953 года родился сын, над которым был совершен обряд обрезания (Брит Мила) по всем правилам еврейской религии, обряд был произведен старым хасидом Мордхаром. Спустя несколько лет родилась младшая дочь. Мы продолжали жить с тещей одной семьей, как говорится, «в тесноте, да не в обиде». Воспитание детей находилось у нас на первом плане, и мы, ради этой цели и для преодоления связанных с ней трудностей, во многом себе отказывали. Мы по-прежнему любили собираться вместе за субботним столом, где стало теперь немного теснее и намного беспокойнее, но зато значительно веселее. В нашем доме торжественно праздновались не только суббота, но и еврейские праздники. Особенно мы любили праздник Пэсах. На пасхальном вечере (сэдер) у нас часто гостил брат тещи, который умело и со знанием дела объяснял пасхальную агаду и очень интересно рассказывал про Исход из Египта. Торжественность и чудесная таинственность праздничной обстановки производила огромное впечатление на детей. Они, несмотря на поздний с час, не хотели идти спать, засыпая иногда прямо за праздничным столом. Обычно, незадолго до праздника Пэсах, выпекалась вручную маца. И теща непременно в этом участвовала, раскатывая тесто вручную вместе с женщинами, специально для этого нанятыми. Если у меня было время, я тоже участвовал в этом мероприятии, следя за выполнением правил кашерности и пакуя мацу в коробки.

Через несколько лет, когда в синагоге оборудовали пекарню с машинной выпечкой мацы, ручная выпечка стала анахронизмом; однако любители ручной выпечки устраивали в синагоге так называемый «подряд» ручной выпечки и по-старому пекли круглую мацу, собственноручно участвуя при этом в процессе выпечке мацы, как наши предки при исходе из Египта...

Между тем дети подрастали, и им требовалось уже не только место для кроватей, но и немного пространства для игр. Но теснота нашей квартиры не давала им развиваться в нормальных условиях. Квартирная проблема казалась для нас неразрешимой, но в один прекрасный день я принес с работы хорошую новость. Наше Управление Хлебопродуктов переводится в новое помещение, а старое помещение будет надстроено и превращено в ведомственный жилой дом для сотрудников. Начался длительный процесс планирования и обсуждения, а главное – процесс составления списков кандидатов на квартиры. Дважды комиссия обследовала нашу квартиру и, несмотря на все придирки и нежелание удовлетворить нашу просьбу, пришлось им учесть исключительно тяжелые квартирные условия нашей семьи. Мы были утверждены в списках, и с началом строительных работ нам необходимо было в порядке личного участия отрабатывать положенные часы по так называемому горьковскому методу (между собой мы это называли горьким методом). После работы почти каждый день я приходил с кем-нибудь из родственников и строил, а домой возвращался к полуночи, изрядно уставшим, но счастливым. Один раз мне пришлось работать на стройке в пятницу вечером вместе со вторым евреем, включенным в списки на квартиру, начальником технического отдела. Уже начало темнеть, как вдруг среди шума бетономешалок я различил знакомую мелодию еврейской песни, которую мы пели в пятницу вечером. То пел мой напарник-еврей, а я начал ему подпевать:»Фрайтик ойф дер нахт», Из едер ид а мезлах». Переглянувшись, мы выключали бетономешалку, быстро переоделись и пошли домой необычно рано (будь что будет!), делясь по дороге воспоминаниями детства, проведенного в еврейских местечках.

В разгар строительства было устроено собрание, на котором меня хотели исключить из списков под предлогом недостаточно активного участия в строительстве. Меня даже обвинили в том, что я подношу строителям всего только по два кирпича, в ответ на это я спросил: «А что нужно — по одному?» Чувствуя, что вопрос об исключении меня из списков у них уже решен, я с возмущением стал упрекать собрание в несерьезности и несправедливом ко мне отношении как к еврею. Не ожидая такого оборота дела, они немного растерялись, и этого было достаточно для того, чтобы собрание отложило принятое решение... Благополучно пройдя через все преграды и опасности, в том числе и строительные, так как техника безопасности и наши навыки в строительстве были недостаточными, я получил квартиру в новом доме, но в последний момент при распределении квартир решили «влить ложку дегтя в бочку с медом». В трехкомнатной квартире, которая полагалась мне, в соответствии с составом семьи, одну большую комнату отдали еще одной семье, а мы очутились опять в общей квартире, причем с чужими людьми и в изолированных комнатах, находящихся в разных концах коридора. Рассчитывали, по-видимому, что мы откажемся и не пойдем туда, но мы решили не отказываться. Все-таки квартира новая, с удобствами, тем более, что пришла уже крайняя пора перейти из старого тесного гнезда в новое. Перебираться на новую квартиру пришлось как раз перед праздником Песах, теща очень переживала и просила отложить переезд, но мы чувствовали, что откладывать нельзя и уже твердо знали, что надо скорее брать то, что дают. В 1962 году у нас родился младший сын, и мы совершили над ним обряд обрезания (Брит Мила) в новой квартире, прячась от соседей. Имя дали сыну в честь его деда Авраама, то поскольку у брата, который женился в Корде, был уже сын с именем Авраам, то нашему сыну прибавили еще второе имя — Давид.

Неудобства общей квартиры да еще с таким ненормальным расположением наших комнат очень отрицательно влияли на новорожденного и роженицу. Моя жена очень нервничала, и у нее быстро пропадало молоко, ребенок же начал страдать аллергией и диатезом в сильной форме. Как раз в это время закончилась вторая очередь строительства дома, и мы законно претендовали на улучшение квартирных условий. Наших соседей переселили в отдельную квартиру, однако освободившуюся комнату нам не отдали, а вселили туда сотрудницу, у которой был частный дом. Муж у нее был хулиганствующий пьяница, и мы изрядно натерпелись от его антисемитских выходок. Через несколько месяцев она уволилась, обменяв эту квартиру. В нашу общую квартиру вселилась разведенная женщина, вообще не работавшая в нашем управлении, жаловаться на несправедливость было бесполезно. К соседке часто ходили разные мужчины, устраивая шумные выпивки, что очень мешало нашему отдыху и сну наших маленьких детей. Но тем не менее, мы всеми силами сдерживали себя от скандалов и конфликтов с новой соседкой. Она же, попав под влияние соседки по подъезду, председателя профсоюзного комитета, проявившей уже не раз на работе свою «любовь к евреям», начала открыто всевозможными антисемитскими выходками провоцировать нас на скандалы. Однажды, придравшись к нам из-за какой-то мелочи, она устроила скандал, выкрикивая при этом: «Мало вас еще немцы убивали!» — и тому подобные антисемитские лозунги. Моему возмущению не было предела, и я побежал в находящееся рядом отделение милиции, вернувшись домой вместе с милиционером. Милиционер быстро расспросил обе стороны, зачем-то зашел к соседке в комнату и, выйдя от нее через некоторое время, спокойно сказал, что решение милиции мы получим по почте. Никакого решения мы не получили, а соседка еще больше обнаглела. Все то, что пришлось нам вытерпеть от нее, трудно описать. Дошло до того, что невозможно было выйти на кухню в ее присутствии. Терпеть дальше стало невозможно, и я обратился в профсоюзный комитет с просьбой принять срочные меры к распоясавшейся соседке-хулиганке. Но там меня даже не хотели выслушать до конца и стали упрекать в нечутком отношении к одинокой женщине. Убедившись в том, что профсоюзный комитет вместо защиты своего члена профсоюза стоит на стороне обидчицы, я понял окончательно, что жаловаться некому и возмущаться бесполезно, так как я столкнулся с обыкновенным антисемитизмом.

Мы готовы были тогда перейти в любую старую квартиру без удобств, лишь бы отдельную. Мы стали искать подходящий вариант для обмена квартиры. Но я не обольщался тем, что это будет для нас спасением от враждебного антисемитизма. Ибо помимо так называемого бытового антисемитизма существовал антисемитизм официальный, государственный, который особенно усилился после Синайской кампании. И, хотя Израиль вступил впоследствии в Синай, враждебный тон официальной пропаганды оставался. Насеровский Египет стал тесно сотрудничать с Советским Союзом, и это находило выражение в развернувшейся антисионистской враждебной кампании, осуществляемой через источники массовой информации.

10. Тоска по Родине

Разбуженное «делом врачей» еврейское самосознание не могло уже уснуть. Нельзя было

оставаться благодушным в такой атмосфере. Тоска по настоящей Родине росла в сердцах многих евреев. До нас доносились слухи о еврейских активистах алии, но Саратов находился далеко от центров начавшейся борьбы за репатриацию в Израиль. Благоговейно слушали мы передачи израильской радиостанции, и между собой делились новостями, горячо обсуждая их. Я очень сожалел, что не воспользовался последней возможностью выехать в Польшу, откуда, как я узнал, многие мои хорошие земляки уехали в Израиль. Теща, говоря о том, что придет время, когда разрешат выезд в Израиль прямо из России, и тогда она не будет возражать.

В Саратове я встретил пожилых евреев, в которых еще с царских времен жило и не угасало стремление жить на родине предков. Это были старые хасиды Любавичского ребе, которые впоследствии осуществили свою мечту и сумели выехать в Израиль еще до моего отъезда. Один из них, Моше-Хаим, много сделал для саратовской еврейской общины. По его инициативе и, благодаря его энергичной деятельности, были построены при синагоге миква и пекарня для выпечки мацы. Однажды при встрече в синагоге Моше-Хаим пригласил меня отметить вместе с его друзьями день освобождения старого ребе из Петербургской тюрьмы в девятнадцатый день месяца «Кислев», ставший днем зарождения движения Хабад, который они ежегодно отмечали. На этом вечере я узнал много интересного из жизни старого ребе, которого царские власти арестовали, предъявив ему обвинение в заговоре против царя, заговор заключался в его желании вывезти евреев из России в Палестину. Сейчас это обвинение кажется несерьезным, но тогда ему грозила реальная опасность. Подробно историю его чудесного освобождения я слушал с неменьшим интересом, чем пуримскую агаду «Магилат Эстер». Я также понял, что основатели хасидского движения, также как их идейные противники (по недоразумению) литовские гениальные талмудисты, были едины в стремлении исправить грех «маргилим», которые, согласно Библии, выступили против Моисея и были против того, чтобы еврейский народ сделал решительный шаг по завоеванию земли обетованной, настаивая на необходимости в бездействии ждать в пустыне очередного чуда. Религиозные руководители народа в 18 и 19 столетиях были фактически первыми сионистами, считавшими, переселение на землю обетованную священной обязанностью каждого еврея.

Один из участников вечера, семидесятилетний еврей, уже хлопотал в течение длительного времени о разрешении на выезд в Израиль по вызову брата. Мы живо интересовались его борьбой, очередными письмами к властям, и я, искренне ему завидуя, стал подумывать о личном обращении к властям о просьбой разрешить выезд евреев в Израиль по религиозным мотивам.

После известной пресс-конференции Косыгина в Париже, где он заявил, что Советский Союз готов разрешить выезд в Израиль евреям по определенным мотивам, я послал Косыгину письмо, в котором сослался на его заявление в Париже, и, объяснив, что я получил религиозное воспитание, просил разрешить мне с семьей выехать в Израиль.

Через две недели меня вызвали в ОВИР, где был получен ответ для меня. Меня с ответом не ознакомили, но устроили целый допрос и в результате обвинили меня в неискренности, заявив, что ОВИР может дать разрешение на выезд в Израиль только по вызову родственников. Обескураженный я вышел из ОВИРА – блицкриг не получился, и я решил начать обычную длительную осаду, начать розыски своих дальних родственников в Израиле.

Тем временем тоска по Родине не давала покоя, и я нашел для неё отдушину, которая немного успокаивала сердце. Я стал сочинять песню, которую назвал «Надежда». Песня давалась нелегко. Над отдельными строками я мучительно долго думал, и бывало уже в постели приходило на ум нужное слово. Я вставал, дописывал, исправлял и поздно ночью, удовлетворенный, засыпал. Члены семьи следили за каждой строчкой рождающейся песни, и я прислушивался к их критике, которая помогала мне при шлифовке текста, пока песня не родилась окончательно. Пришел день, когда я спел её родным на сочиненную мною музыку со следующим текстом:

НАДЕЖДА

І.

Плач Иеремии, когда мы читаем,

Где горе Сиона оплакивал он,

Пророка надежды слова вспоминаем,

Читаем чудесный пророческий сон.

ІІ.

Слушайте слово Господне, народы,

Что возвещаю я всем племенам,

Израиль рассеян, как вешние воды,

Но соберу его вместе вновь сам.

ІІІ.

Когда соберу я народ мой спасенный

Из южных и северных вражеских стран,

Край обетованный и обновленный

Ему во владение вновь будет дан.

ІV.

Эта надежда нам путь освещала

В долгой и темной неволе всегда,

Надежда в народе мечту зарождала –

Вернуться на Родину вновь навсегда.

V.

Темные тучи нависли над нами,

Живем лишь надеждой и светлой мечтой.

Когда ж засияет свобода над нами,

Когда же увидим мы край наш родной.

VІ.

Долгими днями и часто ночами

Душа переполнена светлой мечтой,

Мечтой, освещающей путь наш лучами,

Зовущей на подвиг за край наш родной.

VІІ.

Край, где нас ждет настоящее счастье,

Край, где миндаль расцветает зимой,

Край, где живут наши сестры и братья,

Тот край, что зовется Еврейской страной.

VІІІ.

Мы верим, что скоро уж чудо свершится -

Вернемся на Родину в край наш родной.

Мечта в долгожданную быль превратится,

Жить будем на Родине дружной семьей.

Между тем мы договорились об обмене нашей квартиры на отдельную двух-комнатную квартиру в центре, но в старом доме на первом этаже с темной кухней. Несмотря на это мы были очень рады, так как наконец-то получили возможность жить в отдельной квартире без соседей. Радость наша длилась недолго, так как соседи по двору оказались не меньшими антисемитами, чем соседка по прежней квартире. Детей наших стали оскорблять и обзывать во дворе, а когда мы это стерпели, то их начали буквально избивать, как только они появлялись во дворе. Пришлось вступить в открытую войну с соседями, и опять жизнь превратилась в ад. Жена к тому времени стала страдать глаукомой, а темная квартира усугубила процесс болезни. Мы подали заявление в Райисполком, чтобы нас поставили в очередь на улучшение жилищных условий, хотя надежды почти не было, так как процесс получения квартиры для беспартийных граждан мог тянуться годами и десятилетиями. Единственным утешением для нас была возможность собраться вечером всей семьей и спокойно отдохнуть. Теперь я мог заниматься с детьми чтением Библии на иврите, не опасаясь того, что соседи могут услышать. С четырехлетнего возраста я начал обучать детей еврейскому алфавиту и чтению на иврите почти шепотом, а теперь у нас была возможность продолжать обучение и беседовать о еврейской истории в полный голос.

Тем временем я получил из Бюро по розыску родных адрес дальнего родственника и написал ему восторженное письмо, но долго не было ответа. На работе я уже почувствовал резкое ухудшение отношения ко мне со стороны начальства и понял, что им уже сообщено о моих планах по получению разрешения на выезд. По характеру моей работы начальство всегда могло поставить меня под удар и затем упрятать в тюрьму — стоило только послать меня в командировку на неблагополучную по состоянию зерна хлебоприемный пункт. Поэтому я стал искать новую подходящую работу после того, как проработал на одном месте восемнадцать лет.

11. Песни в пути к Исходу

Наступило лето 1967 года. Политическая атмосфера накалилась до предела. Насер, подогреваемый советской пропагандой, открыто, как Гитлер, выступил с угрозой уничтожения Израиля. Все ждали развязки, которая действительно вскоре последовала. Разразилась молниеносная Шестидневная война и, как сильная гроза в горячий летний день, разрядила и охладила атмосферу, смыла накопившуюся грязь, но и нанесла также значительный материальный ущерб и привела к человеческим жертвам. Взволнованно, с неослабевающей надеждой на победу Израиля следили мы за ходом военной грозы. Каждый вечер мы спешили к радиоприемнику, жадно ловили каждое слово, каждое сообщение израильской радиостанции и вместе со всем еврейским народом бурно выражали свой восторг и радость, узнав об освобождении Храмовой горы и Западной стены Храма. Евреи воспряли духом, забыв про страх и грусть. Налицо было новое чудо. Наши соседи по двору, неевреи, носившиеся в первые дни войны с газетами и повторявшие беспрерывно и злобно фразу — израильские агрессоры, теперь притихли. Но через несколько дней они вдруг опять забегали по двору с газетами, громко читая грозное объявление Советского правительства о разрыве дипломатических отношений с Израилем, что было для них новым сигналом к преследованию евреев, и мы с опасением поглядывали через окно на соседей, злобно косившихся в нашу сторону, и боялись, что вот-вот они начнут бросать камни в окна. Но победа нашего народа в войне сделала нас более сильными и мужественными, она помогала нам презреть злобное антисемитское окружение; мы равнялись на народ Израиля и хотели быть достойными его.

Вскоре после Шестидневной войны, в праздник Шавуот, мы по дороге из синагоги зашли к теше и вместе отпраздновали Шавуот и победу Израиля в этой войне, а потом все вместе слушали «Голос Израиля». Диктор напомнил и перечислил ход военных событий всех шести славных дней. Чувство гордости за свой народ вновь переполнило нас. Радостные и взволнованные, мы отправились домой, громко распевая на улице ставшую любимой мелодию позывных передачи на русском языке «Голос Израиля». Страх уступил место гордому ликованию. Хотелось крикнуть — отпустите нас к нашим братьям на Родину! Тоска по Родине все усиливалась, она искала выхода, и тогда во мне вновь начала зарождаться песня. Я начал записывать крик своего сердца, который вначале выражался в единственной фразе — «Отпусти народ мой» (Шалах эт ами), потом уже сюда прибавлялась и надежда на скорое возвращение на Родину. В кругу семьи я читал еще не завершенные куплеты, используя критические замечания и по нескольку раз исправлял текст. Дети помогали мне окончательно отработать мелодию, и вскоре я смог спеть перед семьей эту песню:

ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!

Припев:

Мы тоскуем по Родине

Все сильней с года в год.

Не задерживай, Брежнев, нас,

Отпусти мой народ!

С фараона пример возьми,

Шалах эт ами!

1.

Отчизна святая моя!

В разлуке я с тобой,

В мечтах созерцаю тебя,

Чудесный мой край родной.

С утра твой голос слушаю,

Надежду он вселяет мне.

Пророками воспетая,

Дороже ты вдвойне.

Припев.

2.

Земля обетованная,

Ты вечная любовь,

Тебя украшают теперь

Селенья кибуцов.

Ты как свежий воздух мне,

Как солнца теплый луч.

Когда же свободы свет

Дойдет к нам из-за туч?

Припев.

3.

Пророков святые слова,

Мне вспоминаются:

«Крепи свое сердце и верь —

Надежда исполнится!»

На Родину скоро мы

Вернемся счастливыми,

Все громче и громче звучит

Наш клич — Шалах эт ами!

Между тем неприязненное отношение ко мне на работе усиливалось, и с наступлением хлебозаготовительной кампании я получил приказ срочно выехать в самый неблагополучный хлебоприемный пункт, где уже грелось большое количество сырого зерна. Учитывая свое положение, я решил не рисковать и после долгих раздумий написал заявление о том, что по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам не могу больше выезжать в командировки (что, между прочим, соответствовало действительности) и поэтому прошу использовать меня на работе без командировок. Устно я разъяснил, что, в противном случае, вынужден буду подать заявление об увольнении с работы. Я думал, что после 18 лет непрерывной работы на должности «короля сушилок», как меня иногда называли, пойдут мне навстречу и удовлетворят мою просьбу. Но начальство отнеслось спокойно к моему заявлению и ничуть меня не уговаривало. После подачи второго заявления я получил на руки приказ об увольнении с работы по собственному желанию. Мне предстоял трудный период поисков работы, период устройства и акклиматизации на новой работе: мне следовало найти другую работу с тем расчетом, что новая занимаемая должность не помешает мне впоследствии выехать в Израиль. Так я устроился работать страховым агентом. Было трудно привыкнуть к специфике этой работы, первые два месяца я почти ничего не заработал, и наше материальное положение очень ухудшилось. Но начальник страховой инспекции, пожилой порядочный человек с большим опытом, помог мне освоить эту работу, и я начал постепенно привыкать, зарабатывая уже больше, чем на прежней работе. Но главное было то, что морально я чувствовал себя значительно лучше и располагал, освободившись от командировок, гораздо большим временем, которое мог посвятить еврейскому воспитанию детей. Теперь мы каждый вечер слушали «Голос Израиля», а затем я рассказывал детям про далекую Родину, где она возродилась, как выглядит сейчас. Дети задавали много вопросов, а я старался объяснить, как только мог, и в связи с этим стал сочинять песн ю , коротко и ясно отвечающую на эти вопросы. Детям очень понравилась эта песня, когда я им спел ее на мотив популярной советской песни «С чего начинается Родина?» с новыми словами о

земле отцов:

Скажи, где находится Родина...

1. — Скажи, где находится Родина? —

Спросил как-то тихо мой сын.

Может быть, в каждой стране она,

Где по паспорту ты гражданин.

А может она начинается

В краю, где родился ты сам,

Где ласково мать пела песенку

Частица от сердца — ведь там.

2. Послушайте, дети еврейские,

Отчизна святая у нас.

На древней земле обетованной

Там Родина вновь родилась,

Там, где народ наш свободным стал,

И где был от рабства спасен,

После того, как Моисей позвал:

Отпусти мой народ, фараон.

3. Послушайте дети про Родину

Начало ее далеко,

Не раз наш народ защищал ее,

Героев мы чтим высоко.

С древних времен помним, счет ведем

Сраженьям и подвигам там.

На знамени нашем Давида щит

И Тора всегда светит нам.

4. Послушайте дети о Родине,

Которая вновь родилась.

Из пепла руин поднялась страна,

К ней сердцем стремимся сейчас.

Там, где в войну шестидневную,

Народ наш врагов победил,

Свободным стал вновь Иерусалим,

Тот счастлив, кто это дожил!

5. Цветет наша древняя Родина,

В ней выросли вновь города.

Евреи там сеют, пшеницу жнут

И к миру стремятся всегда.

Родиной нашей гордимся мы,

Ее нежно любим, как мать.

С надеждой мечтаем о Родине,

На ней только счастье нам ждать!

6. С чего начинается Родина?

С подачи заявки в ОВИР.

Возможно нелегким путь будет к ней,

Но смело иди в новый мир.

Как путник, по дому тоскующий,

Путь одолеет домой,

Так одолеем мы путь любой

К Родине нашей святой!

Постепенно мы начали привыкать к новой обстановке, сложившейся после разрыва дипломатических отношений с Израилем, и после долгого перерыва я решил опять написать родственникам в Реховот по адресу, полученному из Бюро по розыску родных. Вскоре я с большим волнением и радостью читал письмо, полученное от них. Дядя Гедалия умер, — сообщила племянница его Шошана — и не было настроения писать. Я понимал ее, ведь мы были очень дальними родственниками. В том же письме Шошана выразила желание наладить с нами переписку. Действительно, мы начали получать регулярно ответы на наши письма, в которых сообщали наши данные для оформления вызова. Но вдруг переписка оборвалась, и опять прошло больше года в ожидании письма. Тогда я решил поехать в Москву, чтобы оттуда по телефону поговорить с найденными родственниками. В телефонном разговоре на идиш (единственно возможным для нас тогда языке общения) с матерью Шошаны я вновь просил ее выслать вызов, и она обещала это сделать в скором времени. И опять мы стали жить ожиданием и надеждой на скорую возможность выехать в Израиль.

Между тем я продолжал изливать свою истосковавшуюся душу в песнях. Гуляя с младшим сыном, мы с ним сочиняли новую песню о евреях, томящихся в неволе, а затем распевали ее на улице, никого не опасаясь, ибо новая песня была аллегорией, в которой образ льва символизировал еврейский народ:

ЛЕВ В НЕВОЛЕ

1. Где апельсины зреют зимой,

Жил и сражался лев молодой.

Много чудесных было в нем сил,

Но зря он не дрался, мирным он был.

2. С добрым соседом жил он, как брат,

А злые бросали завистливый взгляд.

Тигры, пантеры, волк и шакал

Двигались тихо, если он спал.

3. Но наступили дни перемен,

Злобный охотник взял его в плен.

Битый врагами он в клетку попал,

Свободы лишившись, посмещищем стал.

4. Звери смеются над бывшим царем:

– Леву-красавца с трудом узнаем.

Над Левой смеются и старый и мал.

Над ним издевается даже шакал.

5. Лев все обиды терпит – живет,

В зверинцах и цирках он прибыль дает.

По доброте Лев обиды простил,

Но с новой силой он загрустил.

6. Землю родную он вспоминал,

Рощи, в которых он обитал.

По Родине Лев тосковал все сильней

И твердо решил он вернуться вновь к ней.

7. Ты не печалься, Лев дорогой.

Вырвешься скоро из клетки домой.

И к апельсиновым рощам придешь,

Там свое счастье вновь обретешь.

Регулярно слушая передачи израильской радиостанции, мы были в курсе всех политических и внутренних событий Израиля и живо на них реагировали в беседах между собой. Мы как бы жили тем, что происходило далеко от нас, и потому события, происходящие в Израиле, зачастую становились темами моих новых песен. Так родилась песня "Йом Ацмаут":

ЙОМ АЦМАУТ

1. В день, когда провозглашали

Рождение родной страны,

Арабы все на нас напали,

Чтоб убивать нас без вины.

Хотели уничтожить нас

Тогда враги не в первый раз.

Припев:

Нас никто не запугает,

Отец детей ведь бережет.

Будет жить народ Израиля,

Страна Израиль пусть цветет.

2. Мужество не потеряли

Евреи на родной земле

И торжественно сказали:

– Нам больше не бывать в петле

И, как Хасмонеи там,

Урок задали всем врагам.

Припев.

3. Родину мы отстояли,

Пришла победа над врагом.

Цветы, деревья вновь сажаем,

Чтобы украсить отчий дом.

Враг бежал, как подлый вор,

Ему во век не смыть позор.

Мы переживали каждый случай террора, происходящий в Израиле. Террористы становились главными врагами нашего государства и народа, да, пожалуй, и всего человечества. Песня, родившаяся как отклик на международный терроризм, звучит, как набат, как призыв к дружбе народов и совместной борьбе за мир на нашей планете.

МЫ ЗА МИР НА ПЛАНЕТЕ

1. У людей есть общие заботы,

Потому что люди — космонавты.

Мчится по орбите наш корабль -

ШАР ЗЕМНОЙ!

Припев:

Мы за мир на планете,

Чтобы жили все дети

Без угрозы войны,

Мир сберечь мы должны.

2. Наш корабль самый совершенный,

Он прекрасней всех планет Вселенной.

Красит наш корабль гуманизмом

ЧЕЛОВЕК!

Припев.

3. Космонавтам пушек ведь не нужно,

Для успеха жить им надо дружно.

Люди всей планеты, будьте дружны —

НАШ ПРИЗЫВ!

Припев.

4. Миру угрожает террористы,

Ультиматум ставят нам фашисты.

Дружбой наш корабль от пиратов

ЗАЩИТИМ!

Припев.

5. Мы несем космическую службу,

На планете крепим мир и дружбу,

Чтобы в корабле мог экипаж наш

СЧАСТЛИВЫМ ЖИТЬ!

Припев.

Наступил 1970 год... Всемирная спортивная Олимпиада в Мюнхене... Узнав, что израильская спортивная команда принимает участие в Олимпиаде, мы прильнули к экрану телевизора. Торжественный день открытия Олимпиады. Одна за другой проходят по стадиону спортивные команды разных стран, и вот звучит гимн Израиля, и стройным шагом проходят израильские спортсмены. Я не мог сдержать слезы радости, волнения и гордости, не подозревая какая трагедия ожидает этих славных ребят и весь наш народ. С волнением следили мы за ходом Олимпиады, а затем стали косвенными свидетелями трагедии, унесшей из жизни всю израильскую спортивную команду. Слезы радости, возникшие при открытии Олимпиады, обернулись слезами горечи и скорби. Я соболезновал и скорбил вместе со всем израильским народом, выразив свои переживания и соболезнования в песне, которую назвал «Совесть народов не может молчать», посвятив ее памяти израильских спортсменов.

СОВЕСТЬ НАРОДОВ НЕ МОЖЕТ МОЛЧАТЬ

Памяти израильских спортсменов, погибших

на Мюнхенской спортивной Олимпиаде 1970 г.,

посвящается.

Об этой трагедии забыть нам нельзя,

Как в Мюнхене наши погибли друзья,

Когда Олимпиаду приветствовал мир,

С призывом к народам — за дружбу и мир!

Смотрели все люди на телеэкран,

Спортсменам на выход сигнал уже дан,

И сердце ликует, и слезы текут

От счастья, что наши спортсмены пройдут.

Вот диктор торжественно всем объявил:

Выходит команда страны Израиль,

И сердце сильнее забилось в груди —

Команда Израиля шла впереди.

..Все игры в разгаре, уж близок зенит,

Здесь дружба народов крепка, как гранит.

Рекорды спортсменов нас радуют вновь...

Внезапно пролилась невинная кровь.

Арабы-пираты злодейство творят,

Напали, как воры, устроив захват

Еврейских спортсменов во время их сна,

В руках у бандитов команда одна.

Об этом, товарищ, нельзя нам забыть,

Евреи-спортсмены хотели все жить,

Но двое злодеев закрыли друзей

И, врагами убиты, легли у дверей.

Террористы и власти составили план,

Еврейских спортсменов ведут в аэроплан,

Но снайперы медлят, а террористы не ждут —

Погибли спортсмены, бандиты живут.

Террором арабов весь мир возмущен,

Приспущены флаги, молчит стадион,

Но совесть народов не может молчать...

Проклятье грозящим террором опять!

Террору арабов отпор нужно дать,

Для этого надо всем вместе стоять

За дружбу, единство всех братьев-друзей

И мир нам достигнуть как можно скорей.

Мне видится в будущем мир без войны,

От угрозы террора мы все спасены,

И все почитают святые слова:

«Люби своих ближних, как любишь себя!»

Весть об аресте ленинградских активистов алии по самолетному делу застала меня далеко от дома. Я тогда находился на курорте, в Трускавце, по путевке профсоюза. У меня было впечатление, что за мной следят с самого начала моего приезда, а может быть, следили за всеми евреями, который составляли наибольший процент среди всех других обитателей курорта. На аллеях курортного городка шли мирные, оживленные беседы, завязывались интересные знакомства. Вдруг пронесся невероятный слух: ленинградские евреи хотели угнать самолет, чтобы добраться в Израиль, и в последний момент были арестованы. Мы были ошеломлены и шепотом обсуждали эту новость со смешанным чувством восторга их геройством и решимостью, и горечи их неудачи и страха перед ожидающимися последствиями. Еврейская публика приуныла, я видел кругом расстроенные лица. Суд над активистами и их трагическая судьба напомнили нам, что надо торопиться и всеми силами стремиться вернуться на Родину.

В начале 1973 года нас постигло большое горе: умерла Теща, прекрасный человек и настоящая еврейская душа. Да будет светла и блаженна память её..

Между тем среди наших друзей в Саратове усилилось стремление к репатриации. Добились разрешения и уехали несколько семей наших хороших знакомых. Одна из этих семей вынуждена была уехать в неполном составе, их сын Иосиф (ныне в Израиле) получил отказ, продержавшийся около шести лет. Старый хабадник, активный религиозный деятель саратовской синагоги, а также резник (шойхат) Моше Хаим тоже подал документы — на выезд, несмотря на резкое возражение его единственной дочери и уже взрослых внучек. Восьмидесятилетнему религиозному еврею первоначально было отказано в выдаче разрешения на выезд, но он продолжал ходатайствовать. Своим друзьям, активистам алии и отказникам, а также узникам Сиона я посвятил новую песню, которую назвал «Марш надежды» :

МАРШ НАДЕЖДЫ

1. Враги в засаде ждут

И временами бьют,

Нас хотят с лица земли стереть.

Как трудно нам теперь,

Прошу тебя, поверь,

Сил уж больше нет обид терпеть.

Припев: Не плачь, народ мой, спасенья жди,

Оно уж близко — смелей иди.

Знай, не забыл тебя твой верный друг,

Любовь к отчизне сильней разлук.

2. Не слышен голос твой

Сквозь дикий вражий вой,

Тоска еще сильней нам сердце жжет.

Как трудно нам теперь,

Когда надежды дверь захлопнулась,

А помощь не идет.

Припев.

3. Каждый из нас готов на родину отцов

Вернуться и Отчизне пользу дать.

Мы знаем: верный друг

Спасет от вражьих рук,

Но трудно стало нам так долго ждать.

Припев.

Наступил день, когда мы попрощались с восьмидесятилетним Моше-Хаимом и пожелали ему счастливого пути. Он уехал в 1973 году, накануне войны Судного дня, оставив свою единственную дочь, а еврейская община потеряла «резника» и своего духовного руководителя. Уезжая, он был взволнован и счастлив, что осуществил, хотя и на склоне лет, мечту всей своей жизни и выполнил святой долг каждого еврея — возвращение на землю обетованную. Песню, родившуюся после этого события, я назвал «Мечта»:

МЕЧТА

Давно я лелею мечту лишь одну, —

И жду исполненья её, как весну,

Вернуться на Родину предков своих

И этой мечте посвящаю свой стих.

Припев:

Очистится небо, и вьюги пройдут,

Лед скоро растает, ручьи потекут.

Легко мне на сердце от мысли одной:

Мечта наша сбудется этой весной.

2. Нечасто сбывались мечты у людей,

Но мы об Отчизне мечтаем своей.

С тех пор, как в изгнаньи лишились ее,

Свидания с ней ждем, как спасенье свое.

Припев.

3. Друзей провожая, я крикну в сердцах:

— Свершается чудо на наших глазах.

Мечты исполненье ведь чуду равно,

И этого чуда мы ждем уж давно.

Припев.

4. Скорей бы свершилось уж чудо для нас,

И наша мечта об Отчизне сбылась.

Детей ожидает ведь Родина-мать,

И ей мы готовы все силы отдать.

Музыку к этой песне помог мне подобрать старший сын, который учился уже на втором курсе Медицинского института и увлекался пением, участвуя в оперном кружке; старшая дочь, закончившая музыкальную школу, тоже помогала мне подбирать музыку к песням.

Время шло, дети уже учились в вузах, стремились к знаниям, хотели получить высшее образование (младший сын еще учился в школе), но в беседах с нами они всегда были твердого мнения, что ехать надо всей семьей, и были готовы оставить учебу и пожертвовать своими интересами ради большой цели, к которой стремилась вся семья.

С ростом алии усилилась официальная пропаганда против активистов алии и, вообще, против алии. Моей реакцией на эту пропаганду была песня, которая называлась «В гостях хорошо, а домой поспеши»:

В ГОСТЯХ ХОРОШО, А ДОМОЙ ПОСПЕШИ.

1. Народная мудрость гласит, запиши:

В гостях хорошо, а домой поспеши.

Милее жить просто, но в доме родном,

Чем в роскоши быть на пиру чужом.

2. Уж очень мы долго в гостях здесь сидим,

Ненависть растет к нам, но терпим, молчим.

Домой возвратиться давно уж пора —

Нам хватит сидеть у чужого костра.

3. Хозяева пишут, везде говорят:

«Домой кто уехал — стремится назад,

Растет там инфляция, и мира там нет,

И флаг там не красный, на нем белый цвет!»

4. Но ты знай, Отчизна, к тебе я стремлюсь,

Жду ветер попутный — к тебе я умчусь,

Чтоб жить среди братьев, свободно дышать,

Все силы и ум свой Отчизне отдать!

5. Возможно там будет порой нелегко,

Но счастье взошло там для нас высоко.

Ведь высшего счастья представить нельзя –

На Родине жить, на свободной, друзья!

А затем последовала песня в виде письма от наших братьев из Израиля с коротким названием "Шалом, ахим!"

ШАЛОМ, АХИМ

1. Шалом, ахим!

Письмо всем братьям на чужбине:

В разлуке сколько можно быть?

Пора нам вместе дружно жить

В краю родном.

Припев:

Приезжайте, братья, к нам скорей!

Родина прекрасная вас ждет.

Приезжайте в дом родной,

Мы дружной будем жить семьей,

Приезжайте, братья, к нам скорей!

2. Шалом, ахим!

Письмо всем братьям угнетенным.

Вас унижают, часто бьют,

Евреем быть вам не дают

В краю чужом.

Припев.

3. Шалом, ахим!

А на прощанье вам желаем:

Нам скоро вместе дружно жить,

Вино "лехаим" с вами пить

В краю родном!

Припев.

Наступила весна 1974 года. Еще одна молодая семья после нескольких лет отказа получила разрешение на выезд во время праздника Пэсах. Прощаясь с нами, они обещали выяснить, почему наши родственники молчат, и ускорить высылку нам вызова. Мы знали, что на обещание этих людей можно положиться, и очень обрадовались. Хотелось на прощание сделать им что-то приятное, и я им спел свою песню, посвященную переходу наших предков через Красное море при исходе из Египта.

КРАСНОЕ МОРЕ

1. Красное море, – спросил я, друзья, –

Красным назвали тебя ведь не зря,

Если я тайну раскрою твою,

Я песню про эту спою.

2. — Серые скалы, вы дайте ответ,

Про красное море раскройте секрет.

От скал мне пришлось бы ответ долго ждать —

Ведь скалы привыкли молчать.

А море рокочет, признаться не хочет,

Шумит и рокочет, признаться не хочет,

— Серые скалы спроси.

А море рокочет, признаться не хочет:

— Нет, не скажу, нет, не проси.

3. Красное море народ перешел,

Сквозь море евреев Моисей перевел.

Столб огненно-красный им путь освещал,

И в море врагов ослеплял.

А море рокочет, признаться всем хочет:

Евреи здесь вновь родились на свет.

За линией прибоя все бело-голубое,

А красного цвета здесь нет.

4. С победой народ наш вновь к морю пришел,

Туда, где Моисей наших предков провел,

У Красного моря мы будем стоять,

Чтоб Родину здесь защищать.

Мы стали теперь каждый день ждать вызова, но жизнь текла своим чередом. Неприятные выходки некоторых соседей по двору мы не принимали уже близко к сердцу, привыкнув к этому, как к неизбежному, но временному злу. Но неблагоприятные квартирные условия, особенно отсутствие окон на кухне, стали отрицательно влиять на зрение жены. Состояние одного глаза стало критическим. Мы обратились в санитарную инспекцию и в отдел здравоохранения, которые выдали нам соответствующие справки, и мы стали ходатайствовать о срочном переселении в другую квартиру. Но наша очередь на получение квартиры была безнадежно далекой. И вдруг произошло редкое событие, которое дало нам шанс на справедливое решение нашего ходатайства. По-видимому, произошел необычный случай, и что-то не сработало в районном жилищном отделе, и началась цепная реакция разоблачений во взятках, и дошло до суда, а пока было заменено начальство и назначена комиссия для проверки. В связи с этими событиями начали выделять квартиры действительно нуждающимся, и мы получили квартиру в новом доме, трехкомнатную, со всеми удобствами, правда, в отдаленном районе города. В этот же день, 3 августа, когда мы получили ордер на квартиру, я нашел в почтовом ящике сразу два вызова из Израиля.

Со смешанным чувством радостного волнения и растерянности мы устроили семейный совет. Мы, понятно, не были уверены, что нам сразу выдадут разрешение на выезд, и поэтому без сомнения надо было пока переехать из старой темной квартиры в новую. Я только высказал опасение, что переход в новую квартиру может вызвать охлаждение нашего стремления к выезду. На это младшая дочь резонно ответила, что мы же не из-за квартиры стремимся в Израиль. Это правильное замечание вывело нас из растерянности. Мы единодушно решили переехать пока в новую квартиру и уже оттуда подать документы на выезд.

Переехали мы на Вольский тракт, так назывался новый район, в сентябре, как раз перед праздником Рош Ашана, преодолев много трудностей и хлопот. Началась дождливая осень с грязью в еще неблагоустроенном районе, добираться из города домой было довольно мучительно. Но квартира была благоустроенная, а главное, светлая, с балконом, и после семи лет тяжелых жилищных условий мы вздохнули с облегчением. Однако желание к выезду ничуть не уменьшилось, и дети даже стали торопить нас. Особенно нас стал торопить младший сын, и я обещал ему, что в день, когда мы с ним закончим читать пятую книгу Библии, которую мы уже давно изучали, я пойду подавать документы. Это произошло 21 января 1975 года. Мы вместе, стоя, произнесли заключительные слова книги Библии: «хазак, хазак в нисхазек», что означает «крепись и будь сильным духом».

Собрав документы, я пошел в ОВИР. Пожилая начальница встретила меня злобными нападками, оглушив словами – «измена родине», «агрессивный Израиль» и т.д. Я старался отвечать ей спокойно, твердо стоя на своей позиции. В конце беседы она велела привезти жену и детей, которые были вызваны к ней в кабинет каждый в отдельности и подвергались еще большим нападкам и обработке, которая заключалась в том, чтобы отговорить детей от их желания ехать в Израиль. Но все мы твердо стояли на своем, и она вынуждена была дать нам анкеты для заполнения. Судя по настроению начальницы ОВИРа, шансы на получение разрешения были небольшими.

Долго мы не могли подать документы из-за характеристики, которую мне не хотели дать на работе, сняв мою фотографию с доски почета. Я написал Косыгину о замкнутом круге, существующем при подаче документов на выезд. Не получив ответа, я пожаловался в Обком профсоюза, и после этого я получил характеристику и сдал все документы. Прошло три месяца, однако ответа еще не было. И пошел в ОВИР выяснять, начальница была в отпуске, что меня очень обрадовало, а ее заместительница — молодая девушка, заявила, что комиссия еще не заседала, так как сейчас время летних отпусков. Я понял, что это объяснение несерьезно, и заявил что буду вновь жаловаться. Через неделю мы получили приглашение явиться всей семьей в ОВИР, где нам объявили о разрешении на выезд в Израиль.

Начался самый горячий период в нашей жизни. Необходимо было в ограниченный двухнедельный срок уволиться с работы, снять копии со всех документов, съездить в Москву для оформления виз и достать недостающую денежную сумму, собрать необходимые вещи, а остальное имущество продать — об отправке багажа в Брест за такое ограниченное время не могло быть и речи. Много трудностей пришлось преодолеть для получения из института академической справки сына и особенно для снятия его с воинского учета, так как после отчисления из института ему угрожал призыв в армию. Наконец, все выездные документы и билеты были готовы, и мы в семейном кругу прощались с родными и близкими. Я спел несколько песен о Родине и новую песню, написанную мною недавно, о борце за права человека А.Сахарове.

ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА

1. Как много прекрасных отважных людей

Уж знала история и до наших дней:

Великих ученых, поэтов, певцов,

За счастье народа бесстрашных борцов.

2. Но редко встречаем такого из них,

Который, трудов не жалея своих,

Забросил карьеру ученых мужей

И встал на защиту бесправных людей.

3. Против рутины застывших идей

Встал русский ученый Сахаров Андрей,

Борьбу он возглавил друзей-храбрецов

За права человека бесстрашных борцов.

4. Права человека, как воздух нужны

Всем людям, всем гражданам каждой страны,

Для свободы народа, для счастья людей

Права человека важнее идей.

5. Открыто и смело Сахаров идет,

Честно и смело борьбу он ведет

За права человека, за свободу страны,

За дружбу народов, за мир без войны.

Пусть эта песня служит выражением нашей признательности тем русским людям, которые, не поддавшись волне антисемитизма, видели в евреях верных сограждан и равноправных людей. Я имею ввиду не только известных борцов за права человека и гуманизм, но и рядовых граждан неевреев, сердечно и справедливо относившихся к нам, евреям. Я их встречал на работе и в обществе и нередко получал от них дружескую поддержку.

После трудных и напряженных сборов мы за день до окончания срока выданных нам виз и за несколько часов до отправления поезда «Саратов-Москва» были на вокзале. Дул пронзительный холодный ветер, но от волнения мы не чувствовали холода. Начали собираться провожающие, среди которых было несколько студентов, товарищей сына. Один из них, грузинский еврей, попросил меня исполнить на прощание веселую песню, сочиненную мною, про чемоданы, которую он уже слышал, будучи у нас дома. Не хотелось петь на перроне, так как там находилось несколько человек, которые следили за нами, но пришлось уступить его просьбе. Мы собрались в конце перрона, и я тихо запел:

ЕВРЕЙ УЕЗЖАЕТ ДОМОЙ

1. Все бегут, суетятся,

В магазинах толпятся,

А еврей уезжает домой.

Непонятно прохожим

Почему непохожий

Я на них, а веселый такой.

Припев:

Чемоданы собираем,

Песню весело поем,

Мы в Израиль уезжаем,

Счастье там найдем.

2. Все друзья к нам приходят,

Нас в дорогу проводят,

Нам завидовать — это не грех,

Мы друзей обнимаем,

На прощанье желаем

Скоро встретить в Израиле всех.

3. А потом друг ответит:

— Родина всех нас встретит

Ароматом чудесных цветов,

Нас с приездом поздравят

И в ульпан нас направят,

А мы скажем:

— Израиль, эйх, тов!

Началась посадка. Провожающие помогли нам занести чемоданы в наши купе. Мы торопливо прощаемся, горячо обнимая и целуя родных и просто знакомых. Близкие родственники не выходят из купе до последней минуты отправки поезда, предчувствуя долгую разлуку...

Поезд «Саратов-Москва» медленно тронулся в путь. Провожающие, многие из которых надеялись скоро последовать за нами, дружески машут нам руками, постепенно отдаляясь от нас вместе с перроном, вокзалом и городом, где прошло много лет нашей жизни...

С еще не прошедшим волнением мы закрываем дверь купе и зажигаем третью ханукальную свечу, тихо произнося благословение: «За чудеса, совершенные предкам в прошедшие времена и в наши дни».

Чудо свершилось! Поезд ритмично отстукивает колесами: ...поход... поход... поход...

Конец второй части