Желание уехать в Израиль...
Желание уехать в Израиль появилось у нас давно, в особенности у Лассаля моего мужа, пожалуй, в пятидесятые годы. Чувствовал ли себя мой муж всегда евреем? Нет, не думаю. Это чувство проснулось однажды, росло, крепло и превратилось в страстное желание жить на земле своего народа. Никто из нас не получил еврейского воспитания. Насколько я помню, мой муж в молодости был далёк от еврейства. Но войдя в мою семью, он начал приобщаться к еврейским традициям: в моей семье, совершенно нерелигиозной, всегда, однако, отмечались все еврейские праздники. Мой отец был знатоком еврейской истории. Его настольной книгой была энциклопедия: еврейская и общая. Безусловно, я впитала в своей семье еврейский дух. Но появление у меня сионистских убеждений – это длинный и сложный процесс.
Когда я узнала, что я еврейка? Это было еще в детстве. Мне помнится, что у меня, как и у многих детей, было желание казаться нееврейкой, хотелось, чтобы меня принимали за русскую. Такое чувство испытывали и мои дети. Иногда, приходя из школы или детского сада, они говорили, что не хотят быть евреями. Нет сомнения, что в детстве нам не раз приходилось слушать нелестные высказывания о нашем народе. Тогда мы были бессильны что-либо противопоставить этой обиде. Но мы росли, развивались, учились, читали, оглядывались вокруг себя и искали путей для удовлетворения нашей гордости и чувства собственного достоинства.
Еще в юности я не могла терпеть оскорблений, наносимых моему национальному чувству, а когда это чувство окрепло и выкристаллизовалось, я не только перестала тяготиться своим еврейством, но даже старалась подчёркивать его. Как-то в школе мне, пятнадцатилетней девочке, одна из учениц сделала характерный «комплимент». Она сказала, что я настолько хорошая девчонка, что даже совершенно не похожа на еврейку. К её великому удивлению, я возмутилась, назвала свою собеседницу антисемиткой, и при полной тишине в классе выразила ей своё негодование. Никто не поднял голоса ни за, ни против меня.
После этого инцидента у меня долгое время были неприятности: эта девочка привлекла группу хулиганов, чтобы отомстить мне. Только помощь некоторых учеников нашего класса (часть из них были евреи) избавила меня от увечья. Это происходило в конце войны в Казахстане, где я и моя мать жили в эвакуации. Вскоре мы уехали в Ленинград, и я освободилась от своих преследователей.
ВОЙНА. ШОА. СОВЕТСКИЕ ЕВРЕИ
О страшной участи, постигшей наш народ в период Второй мировой войны, я узнала в конце войны, мне было тогда пятнадцать лет. Эта трагедия коснулась и нашей семьи: мы потеряли очень многих близких родственников. Боль и горе были велики, но подчас они сменялись чувством негодования и ненависти. Я помню, как, возвращаясь из эвакуации в Ленинград, я слышала рассказ пассажира, проведшего часть войны на оккупированной территории. Он сказал, что «при немцах всем жилось хорошо, лишь евреям было плохо, их и уничтожили, за что, собственно, немцам надо выразить благодарность». Несколько позднее я узнала, что чёрное дело уничтожения евреев было совершено руками местного населения.
Как же можно было продолжать жить среди этих людей, большинство из которых безнаказанно ходили по земле? Я помню, как в гости к моему отцу приехал молодой еврей, служивший с ним во время войны в одном полку. У него в Ленинграде была девушка, русская, ждавшая его всю войну. Но он решил проститься с ней после того, как узнал, что его родители были уведены на расстрел своими русскими соседями.
И что же, может быть, земля покрылась памятниками, чтобы почтить память невинных жертв? Были памятники, поставленные на месте гибели советских граждан, но их еврейская национальность тщательно скрывалась. Лишь в нескольких небольших городах были памятники погибшим евреям.
Вполне понятно, почему с такой признательностью встретили советские евреи стихотворение Евтушенко «Бабий Яр», считая его ответом совести русского народа на происходившие события. «Над Бабьим Яром памятника нет, Седой ковыль, как мрачное надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет, Как самому еврейскому народу.»
Но на этом мучения евреев не прекратились. То, что мы пережили в пятидесятые годы, в последние годы «правления» Сталина, известно всему миру: сотни тысяч были замучены в лагерях, была уничтожена еврейская культура, погиб цвет еврейской интеллигенции. А как жил обыкновенный еврей? Он работал или же не работал (если его уволили и он не смог устроиться на работу), он молчал, страдал, дрожал и беспокойно оглядывался. Сколько неизлечимых хронических заболеваний вызвало это тяжёлое время!
Но евреи страдали веками, и они привыкли приспосабливаться к любой обстановке. Я знаю, что они жили и даже веселились в гетто: пели, танцевали, любили, рожали детей, пока не пришёл страшный последний час.
Евреи в СССР привыкли, что есть определенные места работы, которые вообще не для них. А есть места работы, куда евреев временами берут: надо попасть в струю, и всё будет в порядке, если к тому же ещё найдутся знакомые, готовые помочь.
По поводу приёма на работу родилось много анекдотов.
«Открывается дверь в отдел кадров.
Здравствуйте, - говорит картавя входящий.
До свидания, - отвечают в отделе кадров.»
Или другой.
«У вас принимают на работу с фамилией на - ман?
- Нет.
- А с фамилией на - ич?
- Тоже нет.
- А на - ко?
- Да.
- Коган, иди!»
Чувство юмора - замечательное качество, помогающее жить, переносить трудности и не сгибаться. Но и оно не защитило от многих горьких слёз.
ЗАЧЕМ Я ПРОИЗВЕЛА ТЕБЯ НА СВЕТ
1953 год. В январе состоялось известное дело врачей. В марте умер Сталин. Страна оплакивала его, оплакивали егои евреи, а одновременно, возможно, - и своё горе. 11 марта 1953 года я родила старшую дочь и несколько дней находилась в родильном доме имени Снегирёва в Ленинграде. В один из этих дней молодые матери из моей палаты (их там было двенадцать) затеяли беседу на тему о предательстве, враждебности и преступности евреев. Они говорили, что всегда, во все времена, евреи предавали и продавали, вредили и отравляли. У собеседниц было немало примеров, взятых из тогдашней советской прессы.
Не будучи в состоянии слушать этот поток клеветы, я с возмущением вмешалась в разговор, чем вызвала удивление моих соседей, которые, как оказалось, не приняли меня за еврейку. А я говорила о замечательных представителях еврейства, о наличии отрицательных качеств у представителей различных национальностей, я назвала множество предателей из числа русских, украинцев и других народов. Я заставила своих соседок прекратить этот гнусный разговор, а затем, накрывшись одеялом, думала: «Зачем я произвела на свет ребёнка? Что ждёт его впереди? Неужели я не смогу избавить свою дочь от подобного рода нападок? Неужели моя дочь и её дочь будут страдать так же, как и я?»
РЕШЕНИЕ
В 1966 году мы решили обратиться за разрешением на выезд в Израиль. Ещё со времени Борьбы за Независимость я жадно интересовалась Израилем. Помню свои первые стихи:
«Сейчас в Израиле идёт война,
Что завтра миру принесёт она?
Мы ловим жадно сообщения ТАСС,
Чтоб знать, что совершилось в каждый час.
Я многое могла б отдать,
Чтобы с народом вместе воевать.»
Тогда это были лишь чувства горячего сердца, в ту пору не было никаких планов, идей или сионистских убеждений. Никто не мог даже представить себе возможность переезда. Это было время, когда граница Советского Союза была накрепко закрыта. На мое решение обратиться за разрешением на выезд повлияло высказывание А. Косыгина в Париже в 1966 году о том, что желающим уехать дорога открыта. Естественно, что это заявление повлияло не на наше желание, а на мою решимость: я была, как и все, дитя своего века, я боялась последствий, я боялась, что не перенесу всех невзгод и неприятностей, предстоящих нам. Мои опасения не были напрасными, но кое в чём я преувеличивала: я, кажется, перенесла почти всё, не умерла и не заболела, а если вскоре приедет мой муж, то я буду счастлива.
ПОДАЧА ДОКУМЕНТОВ
Зимой 1966-67 года мы начали действовать в направлении выезда в Израиль. Для большей уверенности я попросила совета у родственников в Израиле, они мне подтвердили правильность нашего решения. В начале 1967 года (в феврале или марте) мы получили вызов из Израиля. Мы знали, что для подачи документов в ОВИР нужно иметь характеристику с места работы. Большинству этот документ доставался ценою многих сил и здоровья.
Когда мой муж начал добиваться получения этой характеристики, нам не были известны подобные прецеденты у наших знакомых, мы тогда не знали ни одного относительно молодого человека в Ленинграде, пошедшего по этому пути.
Просьба мужа о выдаче характеристики для выезда в Израиль произвела в его институте эффект взорвавшейся бомбы – это была невероятная сенсация. Все сотрудники передавали друг другу эту новость под строжайшим секретом, а через два-три дня весь институт уже был взбудоражен. Общих собраний в то время еще не проводили, с мужем беседовала дирекция и парторганизация. Две недели Лассаль ходил возбужденный, неуравновешенный. Потом он привык к своему положению, успокоился и смог нормально жить и работать. Характеристику он получил через два месяца после обращения с просьбой о выдаче. Для меня, к счастью, характеристика была не обязательна, так как я была тогда на временной работе. И вот, наконец, 10 мая 1967 года мы сдали документы в ОВИР с просьбой разрешить нам выезд в Израиль.
Вскоре в институте стали оказывать на мужа давление, чтобы добиться его добровольного ухода с работы. Но он сумел воспротивиться этому давлению, проявил присущую ему твёрдость характера – и остался работать. Он понимал, что уволить его из института, где он проработал около десяти лет, не так-то легко. А уволить с новой работы, если найдёт таковую, - очень просто.
ЗНАКОМСТВО С ИГАЛЕМ АЛОНОМ
10 мая 1967 года - день подачи в ОВИР документов на выезд и день знакомства с министром труда Израиля Игалем Алоном, который находился в Ленинграде во главе делегации, принимавшей участие в международной конференции.
Лассаль сумел узнать, в какой гостинице остановился Игаль Алон и зашёл к нему. Не владея никаким иностранным языком, Лассаль не смог объясниться с Алоном и прибежал домой за мной. Он встретил меня, возвращавшуюся с работы, на улице и, не дав опомниться, повёл в гостиницу. Я еще никогда в своей жизни не разговаривала с министрами, поэтому очень смущалась. Игаль Алон встретил нас приветливо, хотя его очень милая супруга вела себя настороженно - она явно не доверяла нам. Потом, когда мы немного побеседовали, и мое смущение стало для них совершенно очевидным, настороженность пропала. Однако я еще долго потом жалела, что моя скованность не позволила мне выразить свою признательность министру и любовь к нашей стране. На следующий день Лассаль передал для Игаля Алона через дежурную гостиницы книгу о Ленинграде, на которой была следующая надпись: «От искренних друзей Израиля». Мы не знали, получил ли нынешний заместитель главы правительства тогда эту книгу. Теперь я знаю, что не получил.
Мы очень хотели пригласить гостя к себе домой, но мы стеснялись из-за нашей большой коммунальной квартиры. В то время Лассаль еще не был знаком со своими друзьями-сионистами. Единственный его единномышленник, Саша В., решившийся вначале предоставить для встречи свою квартиру, потом отказался из осторожности.
ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА
5 июня 1967 года - начало Шестидневной войны, которая всколыхнула весь мир. Она была большим потрясением для нашей семьи. Мы волновались за нашу страну, за наш народ, за наших родных. Раньше мы слушали «Кол Исраэль» ежедневно, а теперь - много раз в сутки. По ночам Лассаль не спал, слушал транслировавшиеся радиостанцией «Голос Америки» заседания Совета Безопасности.
Отношение Советского Союза к Израилю и к ближневосточному конфликту не могло не вызывать нашего возмущения. Нас глубоко оскорбляли антисемитские реплики Громыко в адрес израильского представителя в ООН Гидеона Рафаэля.
«Не устраивайте здесь местечковый базар!»
Но нас радовали и вызывали у нас законную гордость успехи наших парней на фронтах, мы ещё больше полюбили нашу страну и наш народ, мы праздновали вместе с ним, мы скорбили вместе с ним в день похорон погибших солдат.
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ
Осенью 1967 года Лассаль познакомился с молодыми евреями, разделявшими его взгляды. Наш дальний родственник и единомышленник Лёва Лернер был знаком с Ошером Бланком, и через него Лассаль узнал некоторых из друзей последнего, мечтавших когда-нибудь оказаться на своей исторической родине и изучавших язык своей страны – иврит. Он быстро сошёлся с новыми друзьями, потому что их объединяли общие идеи. Лассаль был для них интересным человеком, так как к тому времени он уже обратился за разрешением на выезд (никто из его новых друзей не обращался еще по этому поводу).
Вместе с друзьями изучал он по выходным дням иврит, слушал лекции по истории, географии и даже по еврейской музыке. Иврит преподавал Гиля Бутман, с которым я познакомилась позднее. Историю преподавал Володя Цивкин фамилию я не помню, еврейскую музыку - О.Бланк.
В группе-ульпане было более десяти человек, в основном юноши и девушки в возрасте от двадцати до тридцати лет.
С этими ребятами я впервые познакомилась 2 мая 1968 года, когда отмечали двадцатилетие Независимости Израиля. Этот праздник отмечали в квартире Полины Юдбаровской. Там я впервые увидела Дрейзнера, Бутмана и других.
Но ближе я познакомилась с друзьями мужа осенью-зимой 1969-70 года. Они стали часто бывать в нашем доме, мы тоже часто навещали их.
УЛЬПАН
Осенью-зимой 1969-70 годом мы усиленно занимались ивритом.
Занятия ульпана проводились раз в неделю вечером, после работы. В нашей группе вначале было 10 человек. Занятия вёл Владимир Могилевер, хорошо знавший иврит, еврейскую историю, и вообще чрезвычайно способный и начитанный человек, обладавший огромным личным обаянием и большой трудоспособностью (он вёл еще один ульпан и был организатором и душой еврейского просвещения в Ленинграде).
Долгое время занятия проходили в нашей квартире, затем мы перебрались в квартиру Моше С. из предосторожности, которая была нелишней, но не помогла нам. Кроме занятий языком, мы приобщались к еврейству и узнавали многое о нашем государстве. Неоднократно демонстрировались диапозитивы с видами Израиля, показ которых сопровождался комментарием. Изумительно интересно пояснял диафильм Давид Черноглаз, хорошо знавший географию и сегодняшнее положение Израиля, интересный собеседник и принципиальный человек, также один из вожаков ленинградских сионистов.
Часто в доме стали появляться интересные книги об Израиле и еврействе, о нашем народе в различные века и эпохи. Среди них были книги о восстании Бар-Кохбы, о братьях Маккаби (Говард Фаст «Братья мои, герои прославленные»), о восстании в Варшавском гетто, о Шестидневной войне («Агрессоры» Мнячко) и ряд других. Я знаю, что многие из них были переведены на русский язык в Риге, в Ленинграде и других городах евреями, жаждавшими правдивого слова о своем народе и занимавшимися переводами в свободное от работы время. Евреи были лишены своей культуры, но они стремились к ней. Они были лишены своей литературы, но она была им необходима. Перевод, копирование и распространение этой литературы было естественным историческим явлением, вызванным закономерной тягой людей к утверждению чувства собственного достоинства, вопреки господствовавшей антисионистской и антиеврейской пропаганде. Перевод и распространение литературы явились позднее одним из основных обвинений против евреев на процессах в Ленинграде, Риге и Кишинёве.
ПИСЬМА
Зимою 1969-70 годов Лассаль очень активно занимался вопросом получения разрешения на выезд в Израиль. В связи с тем, что мы получали в ОВИР-е постоянные отказы на нашу просьбу о выезде, мой муж, не советуясь со мной, начал обращаться во всевозможные организации, могущие повлиять на выдачу разрешения. В ответ на свои заявления он получал очередные отказы. Несколько раз и я обращалась в высокие инстанции с такой же просьбой. Ответы были однотипными. Список просьб и заявлений моего мужа, переданный им за границу, был опубликован в западной печати, он насчитывал 39 просьб и обращений.
Но список на этом не закончился. Зимой того же года восемнадцать еврейских семей из Грузии обратились к советским властям с коллективным письмом, которое было опубликовано на Западе. Это послужило толчком для многих. Ленинградские евреи тогда тоже опубликовали письмо – письмо девяти, одним из вдохновителей которого был Лассаль.
В начале марта 1970 года в Москве состоялась пресловутая пресс-конференция граждан Советского Союза еврейской национальности, на которой ее участники должны были демонстрировать свою неприязнь к Израилю и возмущение так называемой сионистской пропагандой, призывающей евреев возвратиться на свою историческую родину. Участники пресс-конференции заявили от имени всех советских евреев о своей неразрывной связи с Россией и об отсутствии чего-либо общего с мировым еврейством. Это событие и предшествовавшая ему газетная кампания послужили поводом для написания коллективного письма «Двадцати одного» в редакцию газеты «Известия».
Еще одно коллективное письмо было отправлено 14 июня 1970 года в Москву для передачи Генеральному секретарю ООН У Тану, находившемуся в то время с визитом в советской столице. Это письмо подписали 37 евреев. Смысл всех опубликованных писем заключался в утверждении права самим решать свою судьбу, а именно - права жить на исторической Родине, в Израиле, со своим народом.
ЕВРЕЙСКИЕ ПРАЗДНИКИ
Мы и наши друзья, чувствовавшие и думавшие так же, как и мы, всегда отмечали вместе еврейские национальные праздники. Впервые я отмечала вместе с друзьями 20-летие Независимости Израиля. Стол был украшен семисвечниками, на стенах висели плакаты на иврите, мы пили за здравие нашего Израиля и пели «Иерушалаим шель захав» и другие полюбившиеся нам песни.
Особенно запомнился мне седер Песах весной 1970 года. На квартире Стругача (он сейчас в Израиле) собралось около семидесяти человек, стол был накрыт по еврейской традиции, и бывший председатель ленинградской общины Гдалий Печерский проводил седер. На празднике присутствовал гость из Дании (или из Израиля), на которого наш праздник тоже произвёл сильное впечатление.
Последний раз за праздничным столом мы собрались 8 мая 1970 года, мы отмечали день Независимости Израиля и день Победы над Германией. Как всегда, мы пели еврейские и израильские песни, мы поднимали бокалы за нашу родину и, как установилось у нас в последнее время, Боря Фурман читал нам свои волнующие стихи. Я надеюсь, что вскоре в Израиле узнают этого одарённого и честного человека.
15 ИЮНЯ 1970 года
Этот день стал началом новой эпохи в нашей жизни. В этот день нас объявили вне закона. В этот день были арестованы восемь ленинградских евреев и проведены многочисленные обыски в наших квартирах. (Позднее нам стало известно, что в Ленинграде была арестована еще одна группа евреев, якобы пытавшаяся завладеть самолётом в аэропорту «Смольный»).
Этот день начался, как обычно. Мы с мужем утром ушли на работу, договорившись встретиться в 8 часов вечера у входа в зал филармонии, чтобы пойти на концерт. Я вышла из дома в 7 часов 15 минут утра и направилась к трамвайной остановке. Некий молодой человек с газетой в руке сопровождал меня до остановки, постоянно оглядываясь в мою сторону. Сначала это показалось мне подозрительным, так как я уже вышла из возраста уличных знакомств, но потом я села в трамвай и забыла об этом человеке.
В 11 часов 30 минут я закончила занятие со слушателями и хотела выйти в коридор, но в этот момент мужчина средних лет попросил меня вернуться в помещение. Он представился мне сотрудником КГБ и после непродолжительной беседы предъявил ордер на обыск у меня дома. Это был подполковник КГБ Демидов. В машине был еще один сотрудник, а возле нашего дома нас ждали еще трое: сотрудник КГБ и двое понятых. На мои возражения относительно проведения обыска в отсутствии мужа, на имя которого был ордер, мне показали уголовный кодекс, где значилось, что обыск можно производить в присутствии других членов семьи или даже в отсутствии их. Обыск продолжался до 8 часов вечера. Постоянно раздавались телефонные звонки, но подходить к телефону мне было запрещено.
Первый вопрос, который задал мне Демидов в нашей комнате, был: «Где лежат у вас книги?» Во время обыска были изъяты книги по еврейской истории дореволюционного издания, несколько брошюр Самиздата, несколько рукописных листков, письма из Израиля, пишущая машинка и чистая бумага.
Через месяц ко мне опять пришли и с обыском, изъяли еще немного бумаги, открытки с видами Израиля, фото-и киноаппараты, диапозитивы, экран и фотопринадлежности, однако большинство этих вещей впоследствии возвратили. На мой вопрос, когда же вернётся мой муж, мне ответили, что с ним беседуют, что он придёт вечером, или завтра, или послезавтра. Мне оставили адрес, по которому я смогу позднее справляться о нём - это был адрес управления КГБ по Ленинградской области. После обыска в квартире подполковник Демидов поехал вместе со мной произвести обыск в нашей автомашине, оставшейся около работы мужа после его ареста. По дороге Демидов мне сказал, что мне нужно получить права вождения машины и нужно обязательно работать. Эти «заботливые» слова разъяснили мне, что Лассаль вернётся домой не скоро.
В 9 часов 30 минут вечера я освободилась от обысков этого первого дня. Мне позвонили Бен Тавбин и Натан Цирульников, пришли ко мне, и мы беседовали с ними в саду у моего дома. Я узнала, что арестованы многие, и обыски были во многих квартирах. В наступившие горькие для нас дни мы часто встречались с оставшимися друзьями и женами арестованных. Друзья назначили шефов для каждой семьи арестованного. Мой шеф оказался слишком энергичным и смелым человеком. Вскоре он сам был арестован: власти не простили ему распространения правды об арестах на весь мир, и я лишилась своего шефа. Это был Виктор Богуславский. Теперь Григорий Вертлиб взял на себя двоих - Еву Бутман и меня.
СУД
Второй Ленинградский процесс проходил с 11-го по 20-е мая 1971 года в зале № 58, в помещении ЛенГорсуда, наб, р. Фонтанки, 16.
Заседания начинались ежедневно в 9 часов утра и заканчивались в 19-20 часов вечера с часовым перерывом на обед.
Близкие родственники арестованных допускались на суд по документам и по особому списку. Кроме родственников, в зале суда находились корреспонденты ТАСС и агентства печати «Новости», а также зрители, проходившие в зал по особым пригласительным билетам. Публика в зале менялась два раза в день: утром были одни, а вечером - другие. Видимо, это делалось для того, чтобы у присутствовавших на процессе не сложилось полного впечатления о суде и о недоказанности обвинения.
Публика в зале была специально подобрана: это были, по всей вероятности, работники КГБ, суда, прокуратуры, горкома, райкомов партии, секретари парторганизаций тех учреждений, на которых работали евреи-подсудимые или евреи, имевшие к ним какое-либо отношение.
Некоторые из присутствовавших находились в зале ежедневно и осуществляли надзор за родственниками заключенных. Родственникам зала отвели три ряда мест в левой части зала, в средней его части, тогда, как скамьи подсудимых находились с правой стороны у входа. Подсудимых отделяли от родственников 20-30 метров, заполненной равнодушной враждебной толпой.
Утром 11-го мая, когда нас, родственников, наконец, пропустили в зал, уже заполненный этими подставными лицами, мы увидели впереди, в правом углу зала, забор из солдат. Мы тотчас поняли, что там, за этим живым забором, наши близкие, которых мы не видели почти год, которым мы не писали и от которых не получили ни строчки, близкие, которые почти год томились в тюрьме, подвергаясь постоянным допросам, шантажу и угрозам.
И вдруг кто-то из родных увидел в образовавшейся между солдатами щели дорогое лицо. В этот момент нас охватила радость долгожданной встречи, и всё на минуту было забыто: и следствие, и суд, и солдаты, и КГБ, и допросы, и обыски, и страшное сегодня.
Но вот блюститель порядка призвал к тишине, вошёл суд, солдаты сели, перед всеми открылись лица девяти подсудимых, сидевших в четыре ряда, по двое в каждом. В первом ряду сидели трое: Бутман, Могилевер и Лев Л. Коренблит; во втором - Ягман и Дрейзнер; в третьем - М.Коренблит и Штильбанс; в четвертом - Богуславский и Каминский.
ОБВИНЯЕМЫЕ
Девять обвиняемых, представших перед судом, находились не в одинаковой физической и моральной форме, что можно было даже заметить по их внешнему виду и что явствовало из их выступлений.
Некоторые из них были настолько безразличны, что лишь читали обвинительное заключение и подтверждали его пункт за пунктом, не пытаясь оправдать себя.
Однако часть из них сохранила выдержку и чувство собственного достоинства, о чём свидетельствовали их поведение на суде и их выступления. Естественно, что суд оценил это по заслугам, назначив им более длительные сроки наказания.
АДВОКАТЫ
Адвокаты были наняты родственниками из числа тех, которые допускаются к участию в политических процессах.
В защитных речах адвокатов можно было проследить следующие четыре задачи, которые они поставили перед собой:
- обвинить международный сионизм;
- обвинить своего подзащитного;
- защитить себя (некоторые из них были евреи);
- найти для подзащитного смягчающие вину обстоятельства (наличие малолетних детей и слабое здоровье).
СВИДЕТЕЛИ
На процесс было вызвано более сорока свидетелей обвинения и один свидетель защиты (по просьбе одного из адвокатов).
Но, по сути дела, почти все свидетели обвинения были свидетелями защиты, подтверждавшими отсутствие у обвиняемых антисоветских взглядов. Некоторые из них действительно подтверждали отдельные факты обвинения, как, например, покупку белой или копировальной бумаги, пишущей машинки, печатание на машинке, продажу присланной в посылке шубы.
Выступления свидетелей в защиту обвиняемых немедленно прерывались, и свидетелей удаляли из зала.
По сути дела, такой атрибут судопроизводства, как свидетели, был явно излишен.
СУДЬЯ
Судьей на процессе была Нина Исакова, женщина лет пятидесяти, с неприятным вякающим голосом, постоянно прерывавшая обвиняемых и свидетелей, но дело своё знающая хорошо. Недаром после суда в знак признания её особых заслуг она получила почётное звание заслуженного судьи.
ПРОКУРОР
Государственным обвинителем была Инесса Васильевна Катукова, женщина довольно приятной наружности, не лишенная женского обаяния, спокойная и выдержанная, умеющая «чисто» работать в контакте с КГБ.
ПРИГОВОР
20 мая 1971-го года в 16 часов началось чтение приговора. Зал в этот день был особенно переполнен - неизвестно откуда согнали сюда такое количество людей.
В зале было много репортёров и операторов с телекамерами. Когда операторы наводили камеры на зал, то родственники подсудимых поднимали сплетенные руки над головой, изображая дружественное пожатие в знак приветствия и поддержки подсудимых, а обвиняемые махали им через головы окружавшей их стражи.
Неожиданно в зал вошла большая группа очень рослых молодых и атлетов в серых костюмах, которые встали непосредственно перед родственниками и заслонили от них тех, с которыми им предстояло опять расстаться и теперь уже на долгие годы.
Более часа зачитывался приговор, который полагалось слушать стоя. Многие из пожилых родственников подсудимых едва выдержали это напряжение.
Судья зачитала сроки: лишения свободы:
Бутман Гилель 10 лет, Коренблит Михаил 7 лет,
Могилевер Владимир 4 года, Дрейзнер Соломон 3 года,
Каминский Лассаль и Ягман Лев по 5 лет каждый,
Коренблит Лев 3 года, Богуславский 3 года, Штильбанс 1 год.
Не сговариваясь, родственники вскочили ногами на скамьи, стали махать и посылать воздушные поцелуи своим близким. «Я горжусь тобой, папа!» , - раздался девичий голос. Атлеты в серых костюмах стали стаскивать родственников со скамеек, а стража вывела осужденных через специальную заднюю дверь.
СВИДАНИЕ
Каждый из родственников получил разрешение на два коротких часовых свидания с арестованным в присутствии конвоя, в специальной комнате свиданий при следственном изоляторе КГБ: одно – сразу после суда, второе - перед отправкой в лагерь.
Отправка в лагерь была для нас целой эпопеей: мы бегали по городу в поисках тёплых вещей, обуви, белья, рабочей одежды, так как знали, что сейчас – единственная возможность передать их осужденному: потом всякие посылки будут запрещены.
И вот это последнее свидание перед отправкой в Потьму: сбивчивая беседа, перескакивание с темы на тему, последние поцелуи, разлука, горькая разлука.
Но вскоре мы получили возможность навестить наших мужей в лагере - нам предоставлялось личное свидание с ночлегом в лагере.
После многочисленных пересадок с поезда на поезд, а затем – на «воронок» (автобус без рессор, на которых возят заключенных) - мы добрались от станций Потьма и Явас до деревни Озерное, где расположен лагерь № 17. Мы - это я, моя свекровь, младшая дочь, а также Рита Коренблит, жена Леви Коренблита и их дочь Мира.
Перед нашими глазами предстала жалкая деревня, в центре которой за забором с колючей проволокой - лагерь, куда так безжалостно и несправедливо заточили наших мужей. За забором мы увидели строящийся дом, на крыше которого копошились маленькие фигурки в арестантской одежде.
Кажется, в первый раз силы покинули меня, и я ударилась в истерику, которая прошла лишь благодаря усилиям Миры Коренблит.
В этот момент маленькие фигурки стали делать нам знаки, чтобы мы не уходили, подождали на этом месте. И вдруг мы увидели, что по узенькой лестнице наверх взбираются наши мужья, то есть мы скорее не увидели, а почувствовали, потому что разглядеть на таком расстоянии было невозможно. Они помахали нам и спустились вниз во избежание наказания.
Свидание мы получили вечером. Это было свидание на двое суток с выводом наших мужей на работу. Хорошо, что мы подгадали под воскресенье, и хотя бы один день они целиком были с нами.
Два дня пролетели, как миг. Лассаль, не переставая, ел и рассказывал о своих новых впечатлениях. Я предчувствовала, что это наша последняя встреча перед долгой разлукой, но он этого тогда еще не понимал, он понял это лишь после моего отъезда, когда получил телеграмму с сообщением о разрешении мне и детям уехать на выезд в Израиль, о котором он мечтал столько лет. Тогда, кажется, даже на его глаза навернулись слёзы. Но когда я расчувствовалась во время нашего прощания, он совершенно спокойно утешал меня тем, что мы еще встретимся и нет основания огорчаться.
Как только я возвратилась после свидания в Ленинград, меня вызвали в ОВИР и предложили уехать в кратчайший срок. Я выполнила необходимые формальности, собрала с помощью друзей свои вещи, и вскоре, после короткого перелёта, очутилась на родной земле.
Слёзы застилали мои глаза, когда самолёт шёл на посадку в аэропорту ЛОД, они часто набегали, когда я мчалась в эгеде по стране и вспоминала глухое Озерное и забор с колючей проволокой. Потом я привыкла к этой несправедливой радости и успокоилась. И лишь когда мне приходится возвращаться в Эрец из-за границы, я всякий раз снова испытываю то же невероятное волнение, которое пережила в первый раз, приближаясь к нашей многострадальной дорогой земле.