О блокаде Ленинграда

Великая Отечественная война оставила тяжкий след почти в каждой семье. А блокада Ленинграда – это глубочайшая рана… Мои дедушка и бабушка по линии отца жили по адресу Средняя Подьяческая улица, дом 5, кв. 18. Дедушка – Бейлин Давид Залманович, 1874 г.р., бабушка – Мария Лейбовна 1883 г.р. Их дочь, Бронислава Давидовна Бунич, с двумя сыновьями 1926 и 1939 г.р. (муж ее в это время был репрессирован) эвакуировалась в Ташкент. Старики же, жившие отдельно, не смогли уехать, задержались из-за кристальной честности дедушки: не воспользовавшись ни граммом из продуктов, за которые отвечал в буфете кинотеатра, он не смог их вовремя сдать, так как начальство разбежалось.

В результате от голода у него отказали почки, и он умер 29 марта 1942 года. Эта дата зафиксирована в потрясающем письме бабушки к нам. В свидетельстве о смерти № 505 указана дата 2 апреля, а документ выдан 3 апреля 1942 года. Бабушка была слаба, умерший дедушка почти неделю лежал дома. И однажды вдруг, как рассказывала она, раздался громкий мужской голос. Волосы у нее на голове буквально встали дыбом, ей показалось, что ее зовет муж, а это заговорило радио после большого перерыва.

Чтобы продолжить рассказ о бабушке Мане, я должна кратко коснуться истории нашей семьи в этот страшный период. Война застала нас в Ярославле, где отец служил батальонным комиссаром военного училища. Детей было трое: Зорина (1929 г.р.), я (1937 г.р.), и родившийся в Ярославле 31 июля 1941 года Виктор (папа дал братику имя в честь будущей победы, я даже помню тот момент, когда отец ходил по комнате под громкие звуки радио и придумывал имя). Помню бомбардировки, бомбоубежище и тяжелую эвакуацию по Волге до Куйбышева, а затем долгий путь в переполненных поездах до Ташкента, где уже находились наши родственники (тетя Броня с детьми).

20 октября 1941 года на двух пароходах «Володарский» и «Урицкий» отплывал летный состав (по воспоминаниям Зорины). Мы попали на «Володарский» благодаря одному летчику, который отдал свои посадочные места нам – маме, Софье Михайловне Дондыш, и детям (папа оставался). Но женщин и детей разместили на общей палубе. Нас бомбили, погиб пароход «Урицкий», папа думал, что мы все погибли.… В Ташкент мы прибыли 16 ноября и прожили там почти три месяца (ул. Лобачева, 13). А когда папино училище эвакуировали в Омск, он нас туда вызвал. Папа встречал нас на вокзале в страшный мороз 9 февраля 1942 года (эту дату я хорошо помню, так как на следующий день мне исполнилось пять лет).

В мае 1942 года пришло письмо, трагическое письмо от бабушки. Всю жизнь папа его хранил, сделав на конверте приписку: «Письмо от мамы из блокадного Ленинграда о смерти отца». Семья очень горевала. Папа сразу стал хлопотать о вызове «матери батальонного комиссара Бейлина З.Д.» к нам в Омск. И каким-то чудом бабушка приехала, вернее, ее привезли к нам в июле 1942 года ( «Дорога жизни» через Ладогу работала и летом, многие гибли на плавсредствах). Прошло столько лет, а я до сих пор вижу эту ужасную картину: мама моет бабушку, та стоит в корыте – настоящий скелет, вместо ягодиц – пустота внутри костей, а ноги – тумбы, опухшие, - они так и остались такими - на всю жизнь изуродованными. Бабушка Маня была красивой, миниатюрной, голубоглазой женщиной, очень доброй и приветливой к людям. Помню, бабушка долго жаловалась, что ей больно сидеть – просто было не на чем. Она прожила с нами в Омске до сентября, так как тосковала по дочери, к которой уехала в Ташкент.

Должна сказать, что мой отец в конце 1943 года ушел добровольцем на фронт, хотя, имея троих детей, мог оставаться в Омске в военном училище и готовить ребят на фронт. Он освобождал Ригу, форсировал Вислу и Одер, после войны, до конца 1947 года служил в Германии, затем был направлен в г. Николаев (1948 – 1951 г.г.), куда потом привезли бабушку Маню, а с 1951 года мы уже все жили в Ленинграде. Родительская квартира на Средней Подьяческой была потеряна (не сохранились документы), отец не мог, да и не хотел, видимо, хлопотать о ее возвращении. Семья испытывала большие трудности в квартирном вопросе.

Наша любимая бабушка, Мария Львовна, как все ее любовно называли, прожила с нами до своей кончины 7 декабря 1967 года. Кроме физических страданий и боли потерь, с ней произошли и психические изменения. Последние годы ее жизни прошли на ул. Гражданской (ныне Мещанской), д. 12, рядом с булочной, куда бабушка ходила, бывало, по нескольку раз в день. У нее появился «пунктик»: «Есть ли дома хлеб?» Об этом ее навязчивом «пунктике» уже знали продавцы и проникались сочувствием к ее повседневному страху остаться вдруг без хлеба. Любила она пить чай вприкуску с кусковым сахаром-рафинадом, который дробила щипчиками на малюсенькие кусочки в свою отдельную сахарницу. А мы с братом, будучи малышами, не раз воровали у нее немного, чем огорчали бабушку Маню, нам же ее сахар казался вкуснее другого. О страшном времени блокады она не хотела вспоминать, часто подолгу задумывалась и тяжко вздыхала…

Бейлина Стелла Зиновьевна

Март 2011 г.

P.S. Воспоминания моего мужа, Шпекторова Николая Мироновича, 1925 г.р., блокадника, участника Великой Отечественной войны, представлены отдельно.

P.P.S. Готовятся воспоминания жены брата, Бейлиной (Майминой) Софьи Моисеевны, блокадницы, 1941 г.р.

Фрагменты из писем дедушки и бабушки из блокадного Ленинграда от 9 января и 28-29 марта 1942 года

Одинокие, старые, ослабленные голодом, болезнями и тяжелейшими условиями жизни, они выражали стойкую веру в нашу победу.

Из последнего письма дедушки[1], Бейлина Давида Залмановича, 1874 г.р.

9 января 1942 года. Здравствуйте, мои дорогие родные!

…О нашем положении я и мама уже писали немного, но опять вкратце повторю: мы теперь оба – домоседы, под стуком-груком, в темноте и пр. и пр. Сидим, выглядаем лучшую будущность, авось каким-нибудь неожиданным, сверхъестественным чудом блеснет солнышко счастливого исхода этой зверской, убийственной мировой войны, которую навязали эти лютые людоеды. Но будем надеяться, что мы их победим. Разумеется, если у нас хватит силы пережить и переносить на себе все эти тяжести, которые мы уже переживали и переживаем на сегодняшний день, и которые нам еще предстоит переживать в будущем. О-о! Страшная перспектива рисуется впереди. Теперь 21-30 ночи, как раз радио передает воззвание Молотова[2] о злодеяниях гитлеровцев. Просто один кошмар!

Прошу, пишите нам. Будьте здоровы.

Целую, папа, дедушка[3].

Из письма бабушки[4], Бейлиной (Дененбург) Марии Львовны, 1883 г.р., полученное моим отцом, ее сыном, во время Великой Отечественной войны в эвакуации в Омске 13 мая 1942 г. На конверте приписка о смерти отца, последовавшей 29 марта 1942 г. В свидетельстве о смерти дедушки диагноз: «Острый нефрит». Оба письма хранились вместе.

28 марта 1942 г. Дорогие мои, любимые дети! Дорогой Зяма! Получили твои телеграммы-молнии[5]. Была в том учреждении, о котором ты писал, у коменданта города. Они мне ответили, что раньше они эвакуировали, а теперь надо через военкомат, то я и туда ходила. Мне ответили: «Подайте заявление из вашего района и приложите телеграмму, будем вас тогда эвакуировать». Но дело еще не зависит от них: у меня еще хуже горе – папа очень заболел. Во-первых, почками. Он уже давно болеет почками, но когда было тепло, и питание ему подходило, то он был еще молодцом, а теперь… одни кости остались у него. Уже скоро 3 месяца никуда не может повернуться. Можете представить мое горе – одинокая… А если б вы на меня посмотрели, то мне уже можно дать 80 лет, у меня одни кости остались, ноги очень болят, но я еще держусь на ногах. Надо ухаживать за таким больным – подай и прими, но не думайте, дорогие мои, любимые дети, что мне тяжело, - нет, если б он только выздоровел, - но сказать трудно. Я выписала врача, но когда он придет? А если что-нибудь пропишет, то не достать. Словом, можно мне позавидовать такую старость.

Я все думаю, доживу я до тех пор, что сумею, милые дети, со всеми вами увидеться, или нет. Мне очень обидно, не с кем поделиться, все для нас чужие, никому нет дела. А родные (зятя), те, которые в Ленинграде могли бы нам чем-нибудь помочь, а то они только для себя.… Сколько моя дочь с мужем делали для них, но теперь я не знаю, что и делать… Будет очень обидно, если я еще лягу. Кто за мной будет ухаживать? Тут-то мне страшно, я б все-таки хотела дожить, с вами увидеться и поделиться пережитым.

Очень злой враг, он нам покою не дает, мы все ленинградцы уверены, что он у нас голову потеряет, наш враг, но пока приходится от него терпеть. Очень интересно жить до победного конца. Я уверена, что скоро это будет, победа за нами, надо как-нибудь держаться, если удержимся.

Далее бабушка пишет о тяжелой жизни в эвакуации в Ташкенте дочери Брониславы (Брони, единственной сестры моего отца. От тети Брони старики узнали о нашей эвакуации в Ташкент, о рождении внука Виктора).

Броня пишет: «Миленький сынок (о Вите – С.Б.), это не ребенок, а цветочек, и вообще очень хорошие дети». Мне не суждено увидеть вас, как мне это больно, и когда этот час настанет, что я сумею вас увидеть, а папа все мечтает вас увидеть, если доживем. Сижу и пишу вам письмо, и думаю, какая я одинокая, не с кем слово выговорить. Папа все спит, я все одна. Только ухожу в магазин или за водой, а то он из глаз меня не пускает от себя – все-таки прожили вместе столько лет – 38 или 39, жили между собой хорошо, он меня жалел все годы, и я тоже все годы помогала ему работать, а теперь надо стирать и ухаживать за таким больным. Это не так легко при теперешнем времени и питании, а обеда и хлеба часто не бывает. Как нам тяжело без него!

Ну, кажется, все написала, поделилась с вами, как будто поговорила по душам. Ну, теперь оставайтесь здоровы, мои милые дети. Прошу, Соничка, напиши нам тоже пару слов. Целуй милых моих внуков. Если доживу, то, может, увидимся…Целую вас всех, мама. Привет от папы, целует вас крепко – так он просил меня написать. Целую внуков, бабушка.

29 марта[6]. Дорогие мои! Вчера начала писать вам письмо, и папа еще просил меня написать вам привет. Он себя очень плохо чувствовал. Он последнее время не чувствовал, как у него ослабла моча (видимо, мочевой пузырь. – С.Б.). Но я не ожидала, что он 29 утром умер. Как я это переживу…

Дорогие мои, милые, что мне теперь делать? Напишите мне сейчас ответ. Я пишу и не знаю, что какая я теперь несчастная осталась. Одна, в отдельной квартире. Кончаю писать. УК меня больше сил нет. Он умер очень тихо.

Целую,

Мама.

[1] Дедушка писал каллиграфическим почерком. Он обладал красивым баритоном, и его по праздникам приглашали петь в синагогу, где он иногда и пел. Я его не помню, но он меня и сестру видел – наша семья в начале 1939 года была в Ленинграде.

[2] Молотов Вячеслав Михайлович – народный комиссар иностранных дел в то время.

[3] Текст писем можно сократить.

[4] Письмо несколько отредактировано мною в плане пунктуации.

[5] В телеграммах папа хлопотал об эвакуации своих родителей.

[6] Письмо написано изменившимся, крупным почерком с расплывшимися от слез буквами…